Одиннадцатый
Шрифт:
Душевные метания на какое-то время даже привели юного искателя под крыло киевской полиции – той её части, что отвечала за внутреннюю безопасность Империи и презрительно именовалась у передовой молодёжи «охранкой» – сделав его на какое-то время «господином Аленским». Подполковник Кулябко, начальник киевского Охранного отделения, был с молодым человеком очень ласков, сочувственно кивал на его речи, принимал его даже дома, подолгу проникновенно говорил о России, о долге перед отечеством, но – на полицейском поприще разочарование постигло новоиспеченного сексота ещё быстрее, нежели на анархическом. Очень скоро стало ясно, что все елейные речи обходительного Николая Николаевича
Надо сказать, что после очередного возвращения в родной город Дмитрий Григорьевич виделся с Кулябко лишь единожды. На второй день по приезду горничная принесла записку, в которой знакомым почерком было указано лишь место и время, без подписи, без карточки – привет из прежней жизни. Но встреча прошла спокойно, как будто два старых приятеля решили выпить кофе после долгой разлуки. Николай Николаевич получил от Богрова заверения в том, что с анархией покончено, равно как и с секретной службой, и, казалось, был этим не так чтоб расстроен. Надо полагать, недостатка в менее щепетильных информантах он не испытывал, а встретился с бывшим сотрудником лишь для проформы, чтобы поставить галочку напротив выполненного рутинного дела.
С той встречи минуло чуть менее полугода, ничем особо не омраченных. Пару раз его навещали старые знакомые из анархического прошлого, но поняв (и хотелось бы верить, что и приняв), что к былому возврата нет и не будет, визиты эти прекратились. Правда, прогуливаясь вечерами по весенним тихим киевским улочкам, Дмитрий Григорьевич иногда ощущал между лопаток неприятный холодок чужого недружелюбного взгляда, а пару раз ему даже казалось, что, обернувшись, он видел какое-то резкое движение по направлению к подворотням, но так как встречи с ним никто не искал, Богров списал все свои страхи и подозрения на расшатанные нервы и заставил себя не искать серую кошку там, где её нет. Жизнь потекла мирным, покойным и, чего уж лукавить, скучным чередом.
Пока в середине августа горничная не принесла новую неподписанную записку.
***
– Дмитрий Григорьевич, вы любите Россию? – вопрос задан был как бы между прочим, и автор его, жандармский подполковник Николай Николаевич Кулябко, даже не поднял при этом на собеседника глаз, сосредоточившись на томившемся в серебряной кастрюльке куске двухрублёвой стерляди, обложенной раковыми шейками.
Богров напрягся ещё больше. Сама назначенная встреча хоть и выглядела неофициальной из-за выбранного места, но понятно было изначально, что позвали его не для того, чтоб справиться о присяжных делах. А разговор о любви к родине грозил перерасти в просьбы, от которых будет трудно потом отказываться.
– Николай Николаевич, к чему эти прелюдии? Вы же знаете, что наши встречи мне в тягость, так давайте сразу перейдём к делу.
– Вы и впрямь не желаете угоститься, в счёт Охранного отделения? Поверьте, кухня в «Шато-де-Флёр»8 великолепна, этакий кулинарный симбиоз парижской воздушности и исконно русской основательности. Ну – как знаете. Я же манкировать обедом не привык.
В разговоре возникла пауза, заполняемая лишь
– Дмитрий Григорьевич, мы с вами довольно давно знакомы. При этом не могу сказать, что я вас очень глубоко изучил. Я видел ваши терзания, но увы, не имею понятия, чем на самом деле они закончились. Вы уверяли меня, что революционный романтизм вам более не мил, и мои сведения это подтверждают. Но тем не менее перед разговором важным мне необходимо убедиться в том, что мы с вами если не убежденные единомышленники, то хотя бы не противники. Скажите, что вы думаете о председателе нашего кабинета министров?
– Что за экзамен, господин подполковник? Какого ответа вы от меня ждёте?
– По возможности честного, и можете говорить без опаски, не про государя же я вас спрашиваю.
– Извольте. Вот только откроете ли вы что-то новое для себя? Статс-секретарь Столыпин – самый ненавистный в революционной среде человек. Даже помазанник не раздражает так сильно, как премьер. И дело тут даже не в том, что он задушил революцию – этого от него как раз ожидали, и даже его методы удивили лишь особо впечатлительных. Хуже то, что он делает сейчас. Отдавая землю крестьянам, он вырывает её из-под ног революционных агитаторов. И видя, как сильно не любят его мои бывшие соратники, я понимаю, что дела его на пользу России. Вот только есть ощущение, что раздражает он не только противников власти, но и тех, кто обретается под сенью трона.
– Вот! Как верно вы уловили суть! Я всегда знал, что вы – человек, умеющий видеть то, что скрыто от большинства глаз.
Лесть была грубой, Богров поморщился, но Кулябко увлеченно продолжил – несмотря на занимаемую должность, проницательностью он не отличался.
– У Петра Аркадьевича много злопыхателей и мало сторонников. Люди прогрессивные в основной массе своей заражены бациллой нигилизма и видят в нём апостола реакции. Они боятся, что он убережёт Россию от революции, им пожар нужен мировой. Консерваторы же откровенно трусят за свои пахоты и покосы, пусть хоть с них и прибытка алтын да полушка на тысячу десятин. Утрирую, конечно, но суть вам ясна. А те, кто должен был бы горой стоять за премьера – тёмная бородатая масса, не способная понять своей выгоды.
– Вы предлагаете мне пойти в народ? Просвещать крестьянство? Увольте, сия стезя уже опробована.
– Избави вас бог, Дмитрий Григорьевич. Да и к господам бомбистам я вас тоже заново сватать не собираюсь, очень рад, что вы одумались, и смею надеяться, что и я сумел этому поспособствовать.
– Так чего вы от меня хотите? Я, признаться, устал угадывать.
– Помощи. Я сейчас стану говорить крамольные вещи, потому и сидим мы с вами в душном кабинете с затворенными окнами, а не любуемся с террасы за моционом милых киевлянок.
Тем не менее, несмотря на уверения в конфиденциальности, подполковник понизил голос так, что Богров невольно подался вперёд.
– Как я уже сказал, Петру Аркадьевичу катастрофически не хватает сторонников. Но они у него есть. Несмотря на то, что государь к нему охладел, есть при Дворе люди, готовые поддержать Столыпина, и нам с вами долг велит оказать им всякое содействие.
– Вы извините мне мою прямоту, Николай Николаевич, но по Сеньке ли шапка? Где Столыпин и где я, да и даже вы?