Одиннадцатый
Шрифт:
– Так что с того? – беспечно пожал плечами рыжеусый. – Иголку проще всего спрятать в шкатулке для рукоделья. Никто на нас не обратит внимания, поверьте. Просто гуляем и мило беседуем. Так что за срочная информация?
– Зимин погиб. – выпалил фон Коттен, опасаясь, что решимость его может оставить.
Господин в канотье резко остановился, бешено сверкнул из-под английской соломки глазами, но быстро справился с собой и продолжил движение. То, что известие явно его не обрадовало, выдавали только столбики пыли, поднимающиеся над дорожкой в местах, где он сильно впечатывал наконечник своей трости.
– Как это произошло?
– По имеющимся у меня сведениям – самоубийство.
– Опознан?
– Да. Дело на контроле у Филиппова.
– При нём что-нибудь обнаружили? Что-нибудь важное? – последнее слово было произнесено с явным нажимом.
– Увы, это мне пока не известно, а выяснять сразу было бы опасно. Но я боюсь, что выявить его связи будет не так уж трудно – мы ведь и выбирали Зимина за явные революционные взгляды. Вопрос лишь в том, когда меня навестит Филиппов и сумеет ли он установить отношения Зимина с охранным отделением? Но за Филипповым присмотрят. Да и не думаю, что Зимин фиксировал на бумаге детали нашего плана, на этот счёт инструкции были однозначные, так что проблема не в сыскных, а в том, что у нас нет исполнителя.
– Да уж… – задумчиво протянул «коричневый» господин. – Беда… Что ж за чёрт его под трамвай-то толкнул, что за истерики, он же не гимназист какой?
– Причину мы непременно установим, но ситуацию это не исправит. Нам нужно либо всё отменять, либо срочно искать замену.
– Есть кандидаты?
– Есть одна мысль – возникла, пока шёл сюда. Возможно, случившееся с Зиминым, не беда, а промысел господний.
– Объяснитесь?
– Изначально я планировал предложить для этой пьесы другую приму. И его кандидатура снимала бы вопрос о том, как нам своего протеже доставить в Киев – он из местных. Когда я хотел с ним встретиться в прошлом году, он испугался и сбежал заграницу. Но теперь вернулся домой – надо полагать, набегался. Но придётся во всё посвящать Кулябко.
– Во всё не обязательно. Рассказывайте.
Через полчаса конфиденты прощались у восточных ворот парка.
– Итак, Михаил Фридрихович, как и условились, вы нынче же снесётесь с Кулябко по вашим каналам, предупредите его о необходимости встречи с вашим беглецом. Пусть пока просто наблюдает за ним и ждёт меня. Я буду в Киеве в субботу, тринадцатого, тогда мы с ним обсудим все нюансы и выберем место и время. Главная его задача до моего приезда – обеспечить присутствие объекта в городе. Честь имею.
Он приложил два пальца к полям шляпы – солнечным зайчиком ударил по глазам полковника бриллиантовый перстень – и зашагал вверх по Садовой в сторону проспекта. Фон Коттен же двинулся обратно через сад – он планировал ещё вернуться к себе на Мойку.
***
ГЛАВА 3.
КИЕВ. Киевская губернская земская управа изъяла из народных библиотек «Кобзаря» Шевченко.
Конфискован номер «Киевских Откликов» от 2 августа за напечатание неизданной статьи Герцена.
Газета «Внутреннiя извстiя», август 1911 года.
***
Дмитрий Григорьевич Богров чувствовал себя древнерусским былинным витязем. Он был на распутье. Правда, без коня – мог смело идти направо; и без жены – то есть дорога налево тоже ничем особенным не грозила. Но уже ни к левым, ни тем более к правым душа его не лежала. Оставалось двигаться по прямой, но этот путь всерьёз сулил потерю молодой головы.
А ведь только-только
Но столицу пришлось спешно покинуть из-за вновь возникшего интереса Охранного отделения (несомненно тут не обошлось без вмешательства бывших «коллег» Богрова из киевской политической полиции), и несколько месяцев молодой человек был вынужден «поправлять здоровье» в приятной, но очень уж тихой зимней Ницце. Петербург был теперь закрыт для Дмитрия Григорьевича, а на Ниццу в вот-вот готовящемся начаться сезоне катастрофически не хватало средств. Вследствие чего весной 1911 года помощник присяжного поверенного Д. Г. Богров вернулся в отеческий дом на Бибиковском5 бульваре в Киеве, решив, что давний знакомый, киевский жандармский подполковник Кулябко, предпочтительнее абсолютно неизвестного петербургского полковника фон Коттена – с Николаем Николаевичем оставался шанс всё-таки полюбовно договориться.
Тут стоит немного объясниться, осветив некоторые факты из жизни господина Богрова. Дмитрий Григорьевич, а в ту пору просто Митя, родился в весьма обеспеченной семье киевского присяжного поверенного в 1887 году. Помимо успешной адвокатской практики отец Митеньки являлся к тому же домовладельцем, а дед и вовсе добился довольно заметных успехов на писательском поприще. Потому детство и отрочество Дмитрия было вполне безоблачным, а будущность его представлялась весьма прозрачной и легко прогнозируемой. Окончив Первую – лучшую в Киеве – гимназию, в 1905 году он легко поступил на юридический факультет Киевского университета, а когда в сентябре университет закрыли, папенька направил будущего юриста на учёбу в Мюнхен.
Надо ли разъяснять, что в то неспокойное время в баварских бройхаусах собиралось огромное количество российских подданных, не отличавшихся любовью к отеческому престолу? Воздух свободы и витавший в нём бунтарский дух закружили молодую студенческую голову, втянули в бурлящий котёл революционного варева с невероятным количеством ингредиентов. От одного многообразия партийных названий захватывало дыхание: анархисты, социалисты-революционеры, социал-демократы, кадеты, октябристы, монархисты, какие-то совершенно не произносимые вывески, скрывавшие под собой этнические организации, стремящиеся то ли к государственности, то ли к пошлому разбою.
Вернувшись через год в Киев глубоко влюблённым в революционные идеи, девятнадцатилетний Дмитрий нашёл родной город в таком же кипящем состоянии и, недолго сомневаясь, примкнул к группе анархистов-коммунистов.
Однако глубокая влюблённость в глубокую же любовь так и не переросла. Товарищи по группе на партийных собраниях больше обсуждали не идеалы французской революции, а планы экспроприаций. И ладно бы изъятые средства направлялись на искоренение социального неравенства. Увы – господа анархисты ограничивались выравниванием собственного материального положения и пополнением арсеналов для будущих эксов6. Революция показала молодому Богрову свою малоприятную сторону, оставив романтизм хождения в народ и покушений на царёвых слуг другим, более дисциплинированным партиям. Вместо оваций Веры Засулич7 явственно стал слышен приближающийся звон кандальных цепей, а вместо громких политических процессов – будничность уголовных статей.