Оно (Том 2)
Шрифт:
Он видит, как Стэн поднимает ее, держит за горлышко и бьет о выступ скалы, на берегу. Бутылка разбивается, и Билл чувствует, что все смотрят, как Стен достает что-то из остатков бутылки со спокойным и сосредоточенным видом.
Наконец он поднимает узкий кусок стекла. Уходящее на запад солнце отбрасывает красный луч и отражается в нем, и Билл опять думает: "Как огонь".
Стэн глядит на него, и Билл вдруг понимает, ему все совершенно ясно и понятно. Он идет навстречу Стэну и протягивает ему руки, ладонями вверх. Стэн отступает назад прямо в воду. Маленькие жучки мелькают над ее поверхностью,
– Билл!
– Конечно. Обе.
Стэн разрезает другую его руку. Больно, но не очень. Жалобно начинает звать кого-то козодой - холодный, мирный звук. Билл думает: "Козодой поднимает луну".
Он смотрит на свои руки, на обе, кровоточащие, а потом вокруг. А вот и остальные - Эдди со своим ингалятором, зажатым в одной руке; Бен с его огромным животом, выпирающим из разорванных остатков рубашки; Ричи, его лицо странно беззащитно без очков;
Майк, молчаливый и торжественный, его обычно полные губы сжаты в одну тонкую линию. И Беверли - голова поднята, глаза широко открыты и ясны, волосы все еще красивые, несмотря на грязь.
Все мы. Все мы здесь.
И он видит их, по-настоящему видит их, в последний раз, потому что каким-то образом он понимает, что они никогда не будут вместе опять, всемером - так, как сейчас. Никто ничего не говорит. Беверли поднимает руки, через некоторое время - Ричи и Бен поднимают руки тоже. Майк и Эдди делают то же самое. Стэн разрезает им руки одному за другим, а солнце начинает полоть за горизонт, охлаждая красный свой жар до сумеречного бледно-розового цвета. Козодой снова начинает кричать. Билл видит первые слабые завитки тумана на воде и чувствует, что становится частью всего этого - острый экстаз, о котором он никогда не будет говорить, как Беверли позже никогда не скажет об отражении, которое она видела, об этих двух мертвых мужчинах, с которыми она дружила, когда была ребенком.
Ветерок шевелит деревья и кусты, заставляя их вздыхать, а он думает: "Это прелестное местечко, и я никогда не забуду его. Как здесь красиво, и какие они красивые; каждый из них прекрасен".
Козодой снова кричит, мелодично и плавно, и на миг Билл чувствует, что и он может петь, а потом растаять во мраке - как будто улетая, храбро паря в воздухе.
Он смотрит на Беверли, а она улыбается ему. Она закрывает глаза и разводит руки. Билл берет ее левую руку, Бен - правую. Билл чувствует тепло ее крови, смешивающейся с его собственной. Другие присоединяются, и они стоят кружком, их руки соединены в этом совершенно сокровенном единении.
Стэн смотрит на Билла настойчиво и даже со страхом.
– Ппппоклянемся, чччто мммы ввернемся, - говорит Билл.– Поклянитесь ммне, ччто если Оно не ммертво, мы вввсе вернемся домой.
– Клянусь, - говорит Бен.
– Клянусь, - Ричи.
– Да, клянусь, - Бев.
– Клянусь, - бормочет Майк Хэнлон.
– Да, клянусь, - Эдди, его голос тонок и тих.
– Я тоже клянусь, - шепчет Стэн,
– Я кккклянусь.
Так это было, вот и все. Но они постояли там еще, обретая силу в этом кружке, в защищенном со всех сторон теле, которое они создали. Свет окрашивает их лица в бледные слабеющие цвета; солнце уже зашло, и закат умирает. Они стоят вместе в кружке, когда темнота опускается на Барренс, наполняя все тропинки, по которым они гуляли в это лето, полянки, где они играли в салки и в войну, потайные местечки, где они сидели и обсуждали важные детские вопросы или курили сигареты Беверли, или где они просто молчали, наблюдая за отражением облаков в воде. Глаза дня закрывались.
Наконец Бен опустил руки. Он что-то сказал, кивнул головой и ушел. Ричи идет за ним, потом Беверли и Майк идут вместе. Все молчат. Они карабкаются на набережную Канзас-стрит и просто расходятся. И когда Билл вспоминает все это двадцать семь лет спустя, он понимает, что они больше никогда не собирались все вместе. Вчетвером - довольно часто, иногда впятером, вшестером однажды или дважды. Но никогда все семеро.
Он уходит последним. Он долго стоит, облокотившись на чахлый забор, глядя вниз на Барренс, пока впереди не загорается первая звезда на летнем небе. Он стоит под голубым и над черным и смотрит, как Барренс наполняется темнотой.
Мне никогда не захочется играть там, внизу, - неожиданно понимает он и удивляется, что мысль эта не ужасает его и не печалит, а, наоборот, освобождает.
Он стоит там еще немного, потом отворачивается от Барренса и направляется домой, проходя по темным улицам, держа руки в карманах, глядя время от времени на дома Дерри, тепло освещенные ночным светом.
Через квартал или два он начинает идти быстрее, думая об ужине.., а еще через пару кварталов он начинает насвистывать.
ДЕРРИ:
ПОСЛЕДНЯЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
Океан в это время - это сплошная флотилия кораблей; и вряд ли нам удастся не столкнуться с каким-нибудь из них, переплывая его. Мы просто пересекаем его, - сказал мистер Микобер, поигрывая своими очками, - просто пересекаем. Движение - это иллюзия.
Чарльз Диккенс
"Давид Копперфильд"
4 июня 1985 года
Билл пришел минут двадцать назад и принес мне эту книгу - Кэрол нашла ее на одном из столов в библиотеке и отдала ему, когда он попросил. Я думал, что ее мог бы взять шеф полиции Рэдмахер, но, очевидно, он не хотел с ней ничего делать.
Заикание Билла опять исчезает, но бедняга постарел за эти четыре дня года на четыре. Он сказал мне, что Одра выпишется из больницы Дерри (где я и сам сейчас лежу) завтра, и только нужно будет пройти частное обследование в Институте Мозга в Бангоре. Физически она чувствует себя превосходно небольшие царапины и синяки уже проходят. Но психически...
– Ты поднимаешь ей руку, а она остается в таком же положении, - сказал Билл. Он сидел у окна, вертя в руках стакан с содовой.– Она так и будет там болтаться, пока кто-нибудь не положит ее на место. Она реагирует, но очень заторможенно. Они сделали снимок мозга, он показывает сильное поражение альфа-волны. Она в кккататоническом шоке, Майк.