ОНО
Шрифт:
Эдди специально поставил фотографии рядом — в последней решительной попытке предотвратить психическое кровосмешение. Он переводил взгляд с матери на Миру и обратно.
Они могли быть сестрами. У них было много общего.
Эдди глядел попеременно на два фото и уверял самого себя, что не совершит этого безумного поступка. Он прекрасно слышал эти подколки приятелей по работе насчет «Джека Спрэта и его жены». Чудаки, они и не подозревали о том, что его гложет… Эти мелкие уколы — чепуха, а вот быть клоуном в этом фрейдистском цирке… Нет, не хочется. Он порвет с Мирой. Но он должен пощадить ее самолюбие, поскольку она была для него всегда желанной и имела даже меньший опыт с мужчинами,
(Эдди всегда казался бодрым и веселым во время занятий физкультурой)
…а может, запишется играть в пул в отеле «Плаза», к чему призывал рекламный ролик.
(Эдди любит игровые виды)
…не говоря уже о клубе здоровья, открывшемся на 3-й Авеню по дороге в гараж…
(Эдди быстро бегает он быстро бегает когда вас нет быстро бегает когда нет никого рядом кто может напомнить ему что он хрупкий и я вижу по его лицу миссис Каспбрак что он знает даже в его девятилетнем возрасте он знает что самое большое счастье в мире когда можешь бежать куда хочешь не пытайтесь ему запрещать миссис Каспбрак не запрещайте ему БЕГАТЬ).
В конце концов он женился на Мире: возобладали трезвый расчет и привязанность. Твой дом там, куда ты должен идти и где тебя ожидает цепь. О, он должен одолеть призрак матери! Это сложно, но он уверен, что способен на многое, когда это необходимо. В конце концов именно Мира толкнула чашку весов к его независимости. Мира окутала его заботой, пригвоздила участием, связала приязнью. Мира, как и его мать, приблизила финал, неизбежность которого была заложена в характере Эдди: он был более хрупок, поскольку однажды заподозрил, что не хрупок вовсе; Эдди нуждался в защите от смутного сознания собственной храбрости.
В дождливые дни Мира обычно вынимала из пластикового пакета в стенном шкафу галоши и ставила их у вешалки перед дверью. Рядом с его тарелкой с гренками без масла стояло блюдо, на первый взгляд казавшееся многокрасочной подслащенной детской кашей; при ближайшем рассмотрении оно обнаруживало целый спектр витаминов (большая часть которых находилась теперь в аптечке Эдди). Мира понимала его как мать и не оставляла ему никаких шансов. В юношеском возрасте, еще не женатый, Эдди уходил из дому трижды и трижды возвращался. Затем, через четыре года после смерти матери в передней ее квартиры в Куинсе, когда ее тело подперло дверь так плотно, что парни из «скорой» (вызванные жильцами нижних этажей, услышавшими чудовищный грохот при падении тела покойной миссис Каспбрак) вынуждены были выбить филенку в двери между кухней и подсобкой, он вернулся домой в четвертый и последний раз. По крайней мере, ему казалось, что это последний. Мира завлекла его фатальным, гипнотизирующим змеиным взглядом понимания. «Снова домой, теперь навсегда, — думалось ему. — Но может быть, я не прав, — думалось. — Может быть, это не дом и никогда им не был; может быть, дом там, куда приходишь ночевать, дом — место, где узнаешь любую вещь в темноте».
Он беспомощно дернулся, будто вышел в дождь без галош и подхватил сильный насморк.
— Эдди, пожа-а-а-луйста!
Мира снова заплакала. Слезы были ее последним оплотом — совсем как у его матери: тихое парализующее оружие, превращающее фатальный звон доспехов в кротость и нежность.
Не то чтобы он всерьез вооружался — грозный вид ему вовсе не
Слезы для его матери были не только обороной; с их помощью она нападала. Мира, правда, редко пользовалась слезами столь бессовестно… но так или иначе, Эдди полагал, что Мира решилась использовать это оружие… и небезуспешно.
Этого он не мог допустить. Слишком легко себе представить, как одиноко ему покажется в кресле поезда, идущего на север, к Бостону, сквозь тьму, с чемоданом на сетке над головой, с аптечкой между ног и со страхом в груди. Слишком легко пожалеть себя и позволить Мире провести его наверх и проявить любовь к нему с аспирином и спиртовым растиранием. И уложить его в постель, где они будут (или не будут) заниматься любовью.
Но он обещал. Дал клятву.
— Мира, слушай сюда, — произнес он намеренно сухим, невыразительным голосом.
На него глядели два широко раскрытых мокрых глаза. Как-то все же надо объяснить ей звонок Хэнлона и что его, Эдди, ждут.
Однако совершенно неожиданно с его губ слетело нечто, имеющее — для жены, естественно — значительно больший смысл.
— С утра первым делом сходишь в офис. Поговоришь с Филом. Объяснишь, что мне срочно надо было ехать, затем поедешь к Пачино…
— Эдди, я не смогу! — запричитала она. — Это же звезда! Я могу заблудиться, а он раскричится на меня, я знаю, он обязательно раскричится, они все кричат, когда водитель собьется с дороги… и я… и я расплачусь… и может случиться… Эдди… Эдди, ты должен остаться дома!
— Прекрати ради Бога!
Она отпрянула, обиженная. Несмотря на то, что Эдди прихватил аспиратор, не видно было, чтобы он собирался использовать его. Эта слабость может обернуться против него.
«Господи Боже, если Ты есть, поверь мне — я вовсе не хочу причинять вреда Мире. У меня нет намерения бить ее, даже ругаться с ней. Просто я дал клятву, мы все поклялись на крови, Господи, помоги мне сделать это…»
— Не кричи на меня, Эдди, я теряюсь, — прошептала она.
— Мира, я сам ненавижу, когда должен делать это, — отчеканил он; жена вздрогнула.
«Ну вот, Эдди, ты опять задел ее. А теперь почему бы тебе не погонять ее по комнате?»
Вдруг — вероятно при мысли «погонять» — ему представилось лицо Генри Бауэрса — впервые за эти годы, и это отнюдь не принесло спокойствия. Напротив. Он на секунду зажмурился.
— Ты не заблудишься, и он не накричит на тебя. Мистер Пачино — понятливый джентльмен. — Эдди в жизни не возил Пачино, но его вполне удовлетворяло, что по крайней мере половина из сказанного Мире звучит правдиво. Бытовало мнение, что практически все знаменитости имели дурные наклонности, но Эдди вполне достаточно покатал их на своем веку, чтобы видеть, что это не так. Были, конечно, исключения, и в большинстве случаев совершенно непотребные. Он горячо надеялся, что Пачино не окажется в их числе.
— Не может быть, — недоверчиво протянула Мира.
— Может. Он такой.
— Откуда ты знаешь?
— Деметриос дважды или трижды отвозил его на Манхаттан, — без запинки протараторил Эдди. — Он говорил, что мистер Пачино расплачивается пятидесятидолларовой купюрой.
— Пусть это будет даже пятьдесят центов, лишь бы он не кричал на меня.
— Мира, это как раз-два-три. Раз — ты подъезжаешь завтра в семь к Сент-Риджису и везешь его к «ABC». Там перезаписывают последний акт пьесы, где он занят — не помню, как называется. Два — около одиннадцати забираешь его обратно в Сент-Риджис. Три — возвращаешься в гараж и ставишь машину.