Опустошители
Шрифт:
Но если вокруг уже видели десятый — или хотя бы первый, — сон, оставалась надежда улизнуть безнаказанно. Человек, пробуженный резким, непонятным звуком, либо немедленно смыкает глаза опять, либо решает: у кого-то на улице барахлит выхлопная труба автомобиля. В любом случае, постояльцы, разбредшиеся по номерам незнакомой гостиницы, в незнакомом городе, а то и в чужой стране, едва ли зададут себе труд позвонить в участок, не будучи всецело уверены, что слыхали выстрел. Никому не хочется портить, отпуск или поездку, давая пространные показания — устные и письменные.
В коридоре
Дженни оставалась посреди ковра — настороженная, сжавшаяся в комок, следящая за мной распахнутыми глазами. Сидела там же, куда шлепнулась после безуспешного покушения на мою особу. Во всей комнате лишь миссис Дрелль да я подавали признаки жизни.
Фентон валялся почти у самых моих ног, отброшенный ударом тупоконечной пули. Пенни простерлась подальше в глубоком обмороке. Так я думал и уповал. Ганс Рюйтер недвижно сидел, привалившись к стене, и был совершенно мертв. И я не мог изобразить сожаления по поводу чьей-либо персоны, кроме собственной.
Ибо совершил ошибку, непростительную в нашем деле: дозволил безумному приступу человеколюбия возобладать над целесообразностью и повиновением полученному приказу. Мак настрого велел: доставить Ганса по назначению живым и невредимым. Любой ценой. И я мог предотвратить его гибель. И держал в руке оружие. И не решился применить его против беззащитного, по сути, Ларри.
Итого: благодаря слюнтяйству покорного слуги вместо одного мертвеца на ковре насчитывалось целых два, работа полетела ко всем чертям, а в городе Вашингтоне М. Хелма, эсквайра, отдадут на растерзание отряду психиатров. Доктора определят размягчение мозгов и скажут, излечимо оно или нет, но сейчас не время было заглядывать в чересчур отдаленное будущее...
Я присел, поднял оброненную Рюйтером сигаретную пачку, осторожно исследовал. Обнаружил крохотное отверстие, откуда, если правильно прижать нужное место, наверняка вылетала отравленная игла. Сдавалось, что гибель Грегори и Элен Хармс получает вразумительное объяснение.
Забавляться с пачкой сверх необходимого я не посмел. Иди знай, где, что и как нажимать. Недоставало еще, ко всему прочему, сделать себе профилактическую прививку цианистым калием...
Я приблизился к Ларри. В голове у него зияла дырка, и немалая. В известном смысле, подумал я, парень и родился с продырявленной головой, только умирал от этого целых двадцать пять лет... Жаль, достал его не первым, а вторым зарядом.
— Дженни, чем вооружили твоего приятеля? А, ирландочка? Не выстрели эта испанская дрянь в потолок, Рюйтер остался бы живехонек. С четырех ярдов забирать на два фута выше цели! Уму непостижимо!
Женевьева, ошеломленная, потрясенная, молча смотрела на меня. Впрочем, весьма немногие пускаются в удалой пляс, впервые повидав насильственную смерть. А миссис Дрелль, как подсказывало мне чутье, прежде при эдаком не присутствовала.
Облизнув губы, она выдавила:
— Ты... Ты застрелил... федерального агента! Я думала... Я не понимаю!
В глазах Женевьевы мелькнула странная искорка:
— Новый спектакль, мистер Клевенджер? Прикажите своему другу встать и отереть с физиономии вишневый сок!
— Сама прикажи, — любезно посоветовал я. Она посмотрела на Ларри — и недоверие словно рукой сняло. Остался только ужас.
Я тем временем учинил осмотр испанскому пистолету и понял причину промаха. То ли Рюйтер в темноте и спешке привинтил глушитель вкривь и вкось, то ли стальной цилиндр сместился, когда пистолет упал на ковер по команде Фентона — геометрические оси глушителя и ствола взаимно сместились. Чудо, что пистолет не взорвался у меня в руках. То-то было бы весело! Вынув носовой платок, я тщательно выдраил оружие, вложил в пальцы Рюйтеру, поднял и отпустил мертвую руку, чтобы та упала естественно.
— Зачем? — тихо спросила Дженни.
— Уложили друг друга, — отозвался я. — Стреляли одновременно, почти в упор. Случается. Авось, полиция и клюнет.
— Но ведь агента убил ты, — сказала Женевьева. — Ты. Убил. Федерального. Агента. Я видела.
Тонкие брови сошлись у переносицы, лицо исказилось:
— Но зачем?!
Обмозговывать ложь было некогда и я брякнул:
— Дурацкий вопрос. Ты же искала союзника на черный день? Да не дрожи, как лист осиновый, никто не попрекает. По крайней мере, я не в претензии.
— Не-воз-мож-но.
— Прекрати, — огрызнулся я. — Признаю. Убил. Не люблю бритоголовых. Также не выношу, если детям, особенно девочкам, руки выламывают. Уймись-ка, Дженни. Да не притворяйся, будто ничего не разумеешь. Ты прекрасно догадываешься, чего ради я ухлопал Фентона...
Скривившись, я окинул взором поле брани и добавил:
— Так, между прочим, и получается, когда люди таскают пушки, чтобы размахивать ими. Предпочитаю оставлять собственную дома. Сейчас принесу воды, нужно заняться Пенелопой.
— Но я ведь не просила... Я не говорила: убивать...
— Разумеется, нет. Смиренно и всепокорнейше прошу прощения, дорогая: неверно истолковал твое пожелание. В следующий раз, увлекая на постель мужчину, от которого ждешь помощи, либо изъясняйся вразумительно, либо соблазняй ясновидца.
Не шибко хитроумный гамбит — любовь с первого взгляда. Грегори на нем и ожегся. Но я, благодарение Богу, не конфетный красавчик, привыкший ухаживать нахально-вкрадчиво, а потому — насквозь притворно и отвратительно. Я — закоренелый циник с ядовитым и длинным языком. Дэвиду Клевенджеру Женевьева и поверить могла ненароком. А в доказательство любви я уже поверг к ее стопам очень-очень мертвое тело федерального агента Фентона.
— Прости, — шепнула Дженни, — прости, я не думала, что случится подобное... Да в жизни я не попросила бы!..
Она подняла голову.
— Убил правительственного сыщика... Значит... Получается, ты действительно у них не служишь? Получается, ты правду говорил?
— Я бедный частный детектив из Денвера, Джейки. Сколько можно повторять? А сейчас я — бедный частный детектив, заработавший себе теплое местечко на электрическом стуле. Излишне теплое. Давай убираться, и поскорее... Пенни можем оставить. Она — твоя дочь, не моя.