Орлеан
Шрифт:
Рудик огляделся и телефона не увидел. Звонок был, а аппарат безнадежно отсутствовал. Свой мобильный он положил под автобус с неделю назад, поспорив с нетрезвым другом, что скорее автобус перевернется, чем эта мыльница перестанет звонить…
— Одну минуточку, прошу извинить… — пробормотал он и пошел, как собака идет по нюху, на сигнал, наконец-то обнаружив источник беспокойства под подушкой кушетки-оттоманки, взлохмаченной и неприбранной, словно долина после селевого потока.
— Алло…
— Меня
— Это ты, Люд, что ли?
— Я уж и сама не знаю, Люда я или нет.
— Успокойся. Кто тебя преследует?
— Неоплатоники, — ответила она, рыдая.
— Неоплатоники… — задумчиво повторил Рудольф Валентинович. — Их много?
— Для меня достаточно.
— Так, — пробормотал он. — Погоди, дай сосредоточиться.
— Мне холодно, — сообщила девица, застывшая посередине комнаты. — Можно одеться?
— Можно, — разрешил Рудик, но тут же поправился: — Чего одеваться, если скоро опять раздеваться?
— Ты не один? — спросила с подозрением Лидка в трубке.
— Почему не один… Один, — соврал Рудольф Валентинович. — Просто фильм смотрю… По кабельному каналу.
— Порнографический?
— Эзотерический. А в конце все выходят замуж.
— Я не могу… Я свихнусь в этом проклятом городе! — прокричал телефон.
— Проверь свою адекватность, — посоветовал Белецкий. — Скажи громко: «Мама мыла раму».
— Это ты скажи! — отрезала Лидка.
— Я уже сказал, — терпеливо заметил врач. — Наверное, опять этот тип? — предположил он по возможности спокойно, ибо являлся в этой ситуации психотерапевтом.
— Конечно! Прикинулся какой-то бледной девкой и сел в мое рабочее кресло!
— Ты, случайно, не спятила?..
— Если ты ко мне сейчас не придешь, я руки на себя наложу!
— Накладывай, — разрешил он. — Но если через час не наложишь, я буду у тебя. Потерпи. — Он посмотрел на свою клиентку, которая по-прежнему стояла как солдат, навытяжку. — А может быть, через два…
Бросил трубку на рычаг. Выдернул телефон из розетки и зачем-то накрыл его подушкой, по-видимому, из-за мрачного мистического чувства, которое к нему подступало.
— Теперь нам никто не помешает.
Бессмысленно уставился на розовый плоский сосок. Ему пришло в голову, что он похож на маленькую пробку.
— А-а-а… — раздалось из соседней комнаты.
— Это мой отец… Не пугайтесь. Так о чем мы говорили?
— Грудь… Дергает, — напомнила ему девица, отчего-то двусмысленно улыбнувшись. Ее стыд и замешательство прошли.
— Да… Грудь, — повторил Рудик, чувствуя, что мысли разбегаются, словно лягушки из-под сапога лесника. — Это мастопатия, девочка. Только и всего.
— А это опасно?.. — Она запнулась, подбирая слова. — От этого
— Конечно, — горячо согласился Рудольф Валентинович. — Я вам помогу. — Он приблизился к ней вплотную.
— Умереть поможете? — уточнила она как человек аккуратный и не терпящий двусмысленности.
— Да. И воскреснуть тоже помогу. Главное — быть адекватной и политкорректной. Адекватность превыше всего. Принимайте мастодинон, и все будет отлично.
Он вдруг порывисто поцеловал ей ключицу. Его язык почувствовал легкий привкус соли.
— Ай, — сказала она. — Чего это вы колетесь?
— Потому что я не брился сегодня, — объяснил врач, слегка задыхаясь.
В доказательство своих серьезных намерений он слегка укусил ее за плоский сосок. Девица на это уже ничего не сказала и чувств своих не обнаружила. Ее тело окаменело. Тогда он нехотя и без страсти повалил ее на диван, потому что так было принято, и если бы он этого не сделал, то возникли бы недоумевающие вопросы со стороны друзей и знакомых.
Но здесь случилось нечто странное. Какая-то тень возникла за его спиной и навалилась как туча. Кто-то цепкий впился в его плечи изможденными руками и начал стаскивать с пациентки на пол. Рудик только заметил желтую пергаментную кожу с нестрижеными ногтями и понял, что это, по-видимому, его отец…
Безумие разорвалось внутри головы как боевая граната. Старик не ходил уже два месяца, и его клиническое состояние не внушало никаких благоприятных надежд.
Рудольф Валентинович сильно сдрейфил, сполз с девицы вниз, как ледник, задымился от ужаса и начал хватать воздух ртом. Девица сжала ноги, закрыв свою грудь голыми руками.
Потом, опомнившись, быстро накинула на себя блузку и кинулась опрометью из неадекватной квартиры. Врач услышал, как гремят по лестнице ее турецкие каблуки.
Через минуту в комнате зазвенела навязчивая тишина, даже отец не стонал и не просил пописать.
Рудик стянул с себя рубашку. На левом плече были заметны красные царапины от ногтей.
В замешательстве Белецкий встал с пола и заглянул в комнату отца. Тот по-прежнему лежал в той же позе, в которой его оставил сын, когда щупал простыни.
Все было очень странно. Рудик почесал свой рыжий затылок. Пошел на кухню, чтобы умыться и сбросить с себя нервный стресс.
Но здесь его ждала новая неудача: кран, только открывшись, сорвался с резьбы и в раковину хлестанула желтая вода какой-нибудь реки Хуанхэ, не знающая преград и не умеющая бороться с собственными страстями.
— Вот черт, — пробормотал Рудик, обращаясь к чему-то невидимому, что было вокруг. — Вот дьявол!
Он почувствовал, что из него вынули стержень. Вернее, он выпал сам, когда производились исследования по мастопатии.