Осколки
Шрифт:
В день, когда шаман отнял у Ча глаз, проговаривая лишь ему известные заклинания, что-то внутри мальчика надломилось и треснуло. Он буквально чувствовал это в груди: раньше жило, билось, светило неизвестное нечто, а потом не стало. Вытекло сквозь невидимую дыру. И на месте этого чего-то поселилась боль.
Больше шаман не мучил Ча. Бросил, как больного щенка умирать. И Ча обрадовался, ведь скоро он сможет увидеть мать и братьев. Отца его скорее всего увезли и бросили в ямы, однако Ча знал: бойцы ям тоже долго не живут. Внутри мальчика жила надежда, что скоро их семья сможет воссоединиться там, где всегда тепло и светло. Где великий дух Солнца гонит по небу свою колесницу, освещая путь и
Ча был готов к смерти.
А потом появилась она, и все повторилось снова. Была настойка, которой шаман теперь поил не Ча, а девочку, что была старше его от силы лет на пять. Девочка кричала и ругалась, выгибалась дугой, и Ча поначалу беспристрастно наблюдал за ней из-за прутьев своей клетки. Она была худенькой и слабой, с большими глазами и темно-серыми волосами, закрывающими нагое тело. Девочку шаман никогда не наряжал – он оставлял ее голой, и она забивалась в угол своей клетки, тихонько поскуливая. Клетка была столь мала, что можно было встать лишь на четвереньки. Девочка не говорила ни слова, а порой испражнялась прямо там, где жила, от этого в шаманьем логове смердело невыносимо, однако их мучитель, казалось, не замечал ничего.
Ча было невыносимо жаль девочку, его снедала обида, что все это придется пережить еще и ей. Несмотря на боль, поселившуюся внутри и сковавшую тело, заполнить дыру после последнего ритуала Ча так и не мог. Пустота жрала его изнутри, и ему нечего было ей противопоставить. Нечем прогнать.
Он тихонько гнил в своей маленькой темнице и не мог понять, отчего шаман не убил его. Отчего не избавился, раз Ча ему стал не нужен. Он все чаще надолго проваливался в сон, не слыша, как ему приносят воду и еду. Смерть будто брала его постепенно, не торопясь, словно хотела насладиться каждой каплей истерзанной души.
Однажды утром Ча проснулся и увидел, что камера девочки пуста, вымыта, а в комнате снова хорошо пахнет. Девочка исчезла, а когда появилась снова, на ней была надета такая же синяя одежда, как и на шамане. Она двигалась осторожно, пугалась и замирала при каждом резком звуке. Шаман посмеивался, гладил ее по спине, и рука его то и дело замирала чуть ниже поясницы, сжимаясь и щупая. Девочка закрывала глаза и стояла неподвижно, чем явно радовала шамана. Ча тогда подумал, что она, должно быть, старше, чем ему показалось на первый взгляд. Она была высокой, гибкой и красивой. Северянка…
Вторая жена его отца, великого вождя Ран-су, тоже была белокожей. Ее светлые волосы, стянутые в два тугих хвоста, спускались до талии. Ингрид, так ее звали. Она была молчаливой и постоянно опускала глаза, но к Ча всегда была добра, даже когда отец гневался. У Ингрид для него всегда был заготовлен гостинец: то сушеный финик, то кусок свежей лепешки, обильно политой медом, то мясная подлива, которую Ингрид готовила по своему северному рецепту. Когда Ча подходил и, насупившись, принимал дар, Ингрид улыбалась, и улыбка ее была подобна вечерней звезде.
Девочка ничем не походила на Ингрид. Она была молчаливой, хмурой, а взгляд ее, острый и резкий, казалось, мог перерезать человека пополам. К жалости своей Ча не мог не признать: взгляды не умеют резать.
Но однажды девочка притащила в подоле платья кусок брусничного пирога, завернутого в бумагу, и, осторожно просунув его сквозь прутья клетки Ча, строго велела:
– Ешь.
Это было первое слово, которое он от нее услышал.
Никогда еще Ча не ел такого вкусного лакомства. Увидев, что он оценил ее подношение, девочка кивнула и отвернулась, будто ничего сейчас не произошло. Но Ча-то знал: случилось. Что-то новое, неизведанное, но невероятно волнующее, отчего дыра
Ча закашлялся, спугнув воспоминания, и тут же увидел Лио, склонившуюся над ним.
– Тише, тише… – прошептала травница, стирая с его лица пот прохладной влажной тряпицей. Обернулась и сказала кому-то в дальнем углу комнаты: – Снова лихорадит.
– Принесу еще отвара, – ответили ей голосом Рыбы. Тихо отворилась и хлопнула дверь, видать, Рыба ушел, оставляя их с Лио наедине. Лицо девушки было усталым, под глазами пролегли темные круги. Видать, совсем не спала, возилась с Ча, щедро делясь силой. Ему стало стыдно, но новый приступ боли вытравил и стыд.
– Она… вернулась? – с надеждой спросил Ча и получил в ответ едва заметное качание головы.
– Вернется, – сказала Лио и почему-то отвела взгляд. – Скоро, вот увидишь.
Ча хотелось верить, что Лио не врет. Ведь только та девочка, что спасла его из когтей шамана, умела отвести боль, заполнить пустоту. Только она и никто другой.
Ча обещал себе, что дождется.
Роланд
В военный лагерь в нескольких милях от Башни Дозора они с Аланом прибыли, когда уже стемнело. Горели костры, отовсюду слышались довольные смешки усталых солдат – накануне утром войска его величества знатно продвинулись и отбросили силы противника далеко назад, заставив измученных походом степняков отступить далеко в негостеприимные земли Вдовьей Пустоши.
Упоительно пахло похлебкой и жаренным на углях картофелем. Их с Аланом препроводили в шатер главнокомандующего, где Роланд без промедления предъявил ему бумагу короля. Главнокомандующий, невысокий и тучный лорд Джирелд, представитель одного из подданных Волтара Бригга, хмурился, читая королевский указ, пока его юный сквайр разливал горячее вино в чаши.
Погода ухудшилась, сменив теплое южное солнце на волглые тучи, то и дело сыпавшие промозглым дождем на голову путникам. Люди Роланда вымокли по пути от Башни Дозора, где несколько дней наслаждались заслуженным отдыхом, а также теплом и ласками симпатичных прислужниц. Алан стал молчаливым, хмурился и поджимал губы, но Роланд не сильно старался утешить и подбодрить друга. Наследнику Вочтауэра пора учиться выживать в непростых условиях. Король обмолвился, что вскоре ему понадобится содействие всех домов в борьбе с подступающими императорскими войсками, а это означало войну, смерть и лишения. Алану следует привыкнуть к непростому быту простых вояк. Потому Роланд, не колеблясь, протянул Джирелду вторую бумагу, в которой король приказывал принять под командование Алана Бишопа, старшего сына Игнара Бишопа – наместника юго-восточных земель. Алан был не в восторге от перспективы отдать несколько лет жизни войне, но желания лордов ничего не значат перед требованиями короны.
Сквозь зубы Джирелд, явно не обрадованный целью визита высшего лорда, предложил Роланду обождать до утра, прежде чем тревожить покой леди Мэлори, отдыхающей после изнурительной битвы и долгой дороги к лагерю. Но Роланд не намерен был ждать ни минуты, о чем твердо сообщил главнокомандующему. Оставив Алана на попечительство сквайра Джирелда, а своих людей – отдыхать рядом с окрыленными победой солдатами, вкушая еду и вино, он последовал за провожатым в шатер Лаверн.
Сердце его билось сильно и глухо, пока он ждал ответа от непредсказуемой чародейки. Когда докладывающий о его визите сержант вышел и, заикаясь и краснея, сообщил, что Лаверн готова принять Роланда, это сердце, казалось, совершенно забыло, как биться. Роланд знал, что увидит ее, знал, что ему хватит дерзости предложить ей брак, но реальность вдруг обрушилась на его голову внезапным понимаем: сегодня. Сейчас…