Отчаявшимся небо дает дождь
Шрифт:
— Никогда не трогай мои вещи без разрешения!
Роб растерялся, как-то осел, словно даже стал чуть меньше ростом.
— Ну извини, извини меня… Я лучше в кухню все отнесу…
— Позже отнесешь. А сейчас выкладывай, что там у нас за деликатная проблема, — уже чуть мягче сказал Гор.
У Роберта забегали глаза.
— Ну пойдем хоть за стол сядем…
— Кончай юлить. Ненавижу, когда ты так делаешь.
Гор был ниже Роба на полголовы, и раза в три уже, но почему-то создавалось впечатление, что именно он нависает над своим агентом, а не наоборот.
Роберт
— Сегодня вечером тебя пригласила Дина Исхакова…
— Что?.. В каком это смысле?
— В прямом, — Роб осторожно отступил назад на шаг. — На ужин, в свой Шато…
Гор побелел, под щеками заходили злые желваки, а левая бровь взметнулась вверх.
— Погоди-ка… Я тебе что, проститутка, чтобы меня можно было заказать на ужин?
— Нет-нет, ну зачем ты так сразу?.. Не надо понимать все в плохом смысле…
— А как еще я должен это понимать?! — в бешенстве заорал на Роберта Гор.
Тот даже глаза закрыл.
— Послушай, она меценат, владелец фонда, очень богатая влиятельная женщина…
— Она похотливая старуха!!!
— Ну почему старуха-то? Ей всего-то наверное лет шестьдесят…
— Вот и лети к ней сам, раз такой любитель антиквариата! Короче связывайся с ее секретарем или кем там еще и скажи, что я умер, заболел чумой — что угодно, но я к ней не полечу!
Роберт отступил еще на шаг.
— Гор, пожалуйста, давай спокойно обсудим…
— Не буду я ничего обсуждать! И, к слову, ты на меня больше не работаешь! Пошел вон!
Гор разъяренно сверкнул глазами, с грохотом придвинул табурет к бехштейну и взорвал клавиатуру стремительным глиссандо с мощным финальным аккордом.
Роберт вытащил из кармана платочек, промокнул им увлажнившийся лоб и, когда музыкальный гром утих, заговорил ласковым, утешающим голосом.
— Послушай… По правде говоря, у тебя нет выбора.
Гор молчал, отвернувшись в сторону и теребя нашивки на манжете.
— Сам понимаешь: если ты обидишь эту женщину — ты рискуешь оказаться на обочине. Она может перекрыть тебе и он-лайн трансляции, и живые концерты, и гастроли — все, что угодно. Если госпожа Исхакова пожелает, ты остаток дней будешь играть только траурные марши в крематории. Хочешь ли ты для себя такого карьерного витка? В конце концов, ты же не обязан спать с ней. Встретишься, поухаживаешь немного, сыграешь пару-тройку композиций, поговоришь о музыке… Она может тебя уничтожить — но может и возвысить, открыть новые возможности.
Гор подошел к окну, простиравшемуся почти на всю стену, от потолка до пола, и прижался к прозрачной прохладности пылающим лбом.
— Я раньше никогда не задумывался, но здесь нет ни единого дерева, — проговорил он, глядя на высушенную солнцем улицу. — Ближайший сквер в пятнадцати минутах ходьбы. Сплошной камень, бетон и стекло с вкраплениями хромированного блеска,
Роберт встал позади Гора, и сейчас он чем-то напоминал большого плюшевого медведя, пытающегося защитить своего хозяина от ночных демонов.
— Ты чувствуешь себя загнанным в угол?.. — мягко спросил он.
— Что тебе известно о Дине Исхаковой?
— Мультимиллиардерша, вдова Сагида Исхакова, почти
— Я знал двоих из числа тех, кого она к себе приглашала. Один из них через неделю после их встречи при странных обстоятельствах упал с моста, а другой после головокружительного мирового турне пропал без вести.
Гор резко повернулся к Робу на каблуках, как танцор.
— Поэтому информации из «Золотых списков» недостаточно. Мне нужно еще.
— Так ты полетишь? — облегченно вздохнул Роберт и улыбнулся.
Гор передернул плечами. Опустевшие глаза не выражали никаких эмоций, они как будто стали стеклянными.
— Идиот, вот как раз сейчас тебе и следовало бы начать беспокоиться…
Вероника рывком задернула пропыленные шторы, и теперь комната стала казаться еще меньше.
— Как же я тебя ненавижу, кто бы знал, — одними губами прошептала она, нарочито шумно собирая свои вещи со стола. И, уже громче, скомандовала:
— Спи давай, хватит таращиться в потолок, цветы на нем не расцветут!
И с грохотом захлопнула за собой дверь.
— Ну как там она? — обеспокоенно спросил отец, когда Вероника вошла в кухню, пахнущую свежими тостами.
Девушка фыркнула.
— Как она может быть, папа? Живая!
Она протиснулась боком между краем стола и шкафом, села и принялась звонко размешивать чай в чашке.
Вероника чем-то напоминала беспородную лошадь: высокая, стройная, с русыми волосами чуть выше лопаток и выцветшим не запоминающимся лицом. Единственным ее украшением были глаза удивительного ярко-голубого цвета.
— Не ранена?.. Синяков-ссадин нет?
— Я не рассматривала.
— Да что ты за сестра такая! Я же просил — раздень и осмотри ее! — взорвался отец, хлопнув ладонью по столу так, что посуда зазвенела.
Вероника яростно вскинула голову.
— Знаешь что? Этот фикус живет у меня в комнате, я ее кормлю, мою и одеваю двадцать четыре часа в сутки по твоей милости — вот какая я сестра! Так что не надо упрекать меня в черствости!
Отец резко поднялся из-за стола. На его лице, почерневшем за ночь бесплодных поисков, еще глубже проступили русла морщин.
— Не смей так говорить, — угрожающе проговорил отец, склоняясь над Вероникой. — Я тебе запрещаю, поняла?
— Иначе что? Что ты сделаешь? Выгонишь из дома? Но тогда кто будет следить за твоей хрустальной вазой, у которой иногда без причины вырастают ноги?
— Прекрати!
Вероника перевела дыхание и воинственно откинула волосы назад. Стиснув пальцы в замок и глядя прямо перед собой, она продолжила, но уже гораздо тише и спокойней.
— Папа… Ты, конечно, можешь еще долго этому сопротивляться, но сестра больше не может оставаться с нами. Она сидит как истукан неделю, месяц — а потом у Илоны вдруг просыпается способность бегать, и мы как ошпаренные носимся по городу и пытаемся отыскать ее раньше соцслужб. Вот где она была сегодня? Что делала? Может, едва под машину не попала? Или наоборот, толкнула кого-нибудь под машину? А ты, как опекун, сядешь за это в тюрьму.