Озорство

Макбейн Эд

В фильме «Вива, Запата!», который никогда не наскучивал Тедди несмотря на то, что она не воспринимала музыку, неотъемлемую его часть, была интересная сцена. Запата и его брат долго идут в столицу или куда-то еще. Марлон Брандо, молодой и красивый, и Энтони Квинн, тоже молодой и, как ей казалось, красивее Брандо. Они шли, а за ними следовала вразброд маленькая компания спутников. Оба они выглядели непреклонными, решительными, а крестьяне все выходили и выходили из-за холмов и присоединялись к ним.

Все крестьяне были одеты в белые штаны и рубашки, с огромными сомбреро на головах. Они словно ручейки вытекали из-за холмов, несли мачете и примыкали к маленькой компании. Вначале их было десять — двадцать человек,

а в конце — десятитысячная армия. И все они были в одинаковых белых штанах и рубашках.

Так было и этим утром в метро.

Поезд мчался в темноте по эстакаде, и вагоны постепенно заполнялись людьми, ехавшими на работу, и людьми, одетыми в выданные им в клинике синие майки с надписью ЗА СВОБОДНЫЙ ВЫБОР на груди. Мужчины и женщины, все в одинаковых майках. Вместе с Тедди в вагон садилось очень немного таких людей, а когда они вышли из поезда на станции «Университетская улица», в Южном районе города, то выглядели, как настоящая армия в форме. Не такая, как у Запаты, заполняющая все пространство масса спутников в белых одеждах, спускающихся с холмов. Нет. Ничего грандиозного или впечатляющего. Впечатляющей процессия была только в глазах Тедди. Из павильона станции метро «Университетская улица» этим утром вышло чуть больше ста человек. Они вышли из полутьмы подземки на слабо освещенную улицу.

До восхода солнца оставался еще час, когда они собрались возле клиники в ожидании нападения самой фанатичной группировки общественного движения противников абортов.

Эта группировка людей, именовавших себя «спасителями», была основана реакционерами и возглавлялась двумя католическими священниками, которые в последние несколько лет больше сидели в тюрьмах, чем служили обедни. Вчера, на последней встрече, посвященной тренингу и ориентированию, ей объяснили их тактику. Когда Тедди присоединилась к толпе, она почувствовала, что полностью готова ко всему, что может в этот день случиться.

Оказалось, что она ошиблась.

* * *

— Был ли ваш сын знаком с человеком по имени Тимоти О'Лафлин? — спросил Паркер.

Так звали убитого писаку, которого полицейские нашли в три часа ночи. Приблизительно в то время, когда включился будильник Тедди. Сейчас было начало девятого. Каталина Херрера похоронила вчера своего сына и теперь собиралась засесть за пишущую машинку. На маленьком письменном столике, стоявшем на кухне возле окна, скопилась масса рукописей и корреспонденции. Нужно не мешкая приниматься за их перепечатку. Она стояла босоногая, в черной юбке и белой блузке, легкомысленно расстегнутой вверху на четыре пуговицы, так что была видна ее великолепная грудь, силуэт которой четко вырисовывался на фоне окна, слабо освещенного утренним солнцем. Казалось, что весна наконец-то начинает вступать в свои права. Пора садиться за работу.

Жизнь продолжается.

— Нет. Мне неизвестно это имья, — ответила она.

— Тиммо? — настаивал детектив. — Это имя вам что-нибудь говорит?

— Нет. И это имья я не знаю, — произнесла она.

Очаровательный испанский акцент музыкой звучал в ушах Паркера. Он слушал ее голос и улыбался, хотя третья жертва нисколько не располагала к веселью.

Его и Клинга разбудили сегодня ночью в половине четвертого телефонные звонки. Дежурный сообщил им, что возле загаженной пачкотней стены здания, прежде бывшего Муниципальным рыбным рынком, на северной границе территории участка лежит убитый парень. Ему дважды прострелили голову и один раз руку, а потом залили краской из краскопульта. Ему прострелили руку, видно, потому, что он поднял ее, чтобы защититься. Вообразил себя суперменом, способным останавливать летящие пули. Так или иначе, в него выстрелили два или три раза. Возможно, пуля прошила руку, а потом верхнюю губу. Но это только предположение. Как и в предыдущих

двух случаях, на месте преступления не нашли ни стреляных гильз, ни пуль, так что нельзя было определить, каким оружием пользовался убийца. Ясно только одно — это не был автомат, из которого гильзы сыплются градом. Все жертвы были застрелены с близкого расстояния, в упор. Пули попали в цель. Выходит, либо сыщики небрежно проделали свою работу, либо стрелок все убрал за собой, как сознательный гражданин убирает за своим псом. Собрал пули и гильзы, если он стрелял из пистолета, или только пули, если это был револьвер. Охотником и собирателем был Убийца Пачкунов. Так окрестили его газетчики.

— Миссис Херрера, — проговорил Паркер, — мы теперь... вы позволите мне называть вас Каталиной?

— Кэти, — сказала она.

Клинг удивился, а Паркер заморгал глазами.

— Друзья называют меня Кэти, — объяснила Каталина.

— Кэти? Хорошо, — сказал Паркер и кивнул головой. — Как я вам уже говорил, Кэти, этот человек убил троих, одна из его жертв — ваш сын. Прошу прощения, что не смог прийти вчера на его похороны.

— De nada [14] , — сказала она.

14

De nada (исп.) — ничего, все в порядке.

Как же они очаровательно выражаются, подумал детектив, эти женщины.

— Мы были очень заняты — расследовали второе убийство, — продолжал он, — но неудачно, хотя и нашли в доме убитого целый склад краски для краскопультов. Никогда прежде не слыхал о пачкунах-интеллигентах. А ты, Берт? — обратился он к коллеге. Паркер из кожи вон лез, показывая, какой он хороший и веселый парень. Не чета другим сыщикам, с которыми Кэти, возможно, приходилось общаться.

Клингу нисколько не улыбалась роль его компаньона. Если Паркеру вздумалось поволочиться за женщиной, пусть он это делает в нерабочее время.

— Мы нашли краску в его кабинете. Понимаете? — говорил Паркер. А Клинг подумал, что малышка Кэти понятия не имеет, что это такое — кабинет. А про пачкунов-интеллигентов и говорить нечего. Паркер, однако, счел нужным объяснить свою шутку, показав этим, что с сообразительностью у него все в порядке. — Тот парень был адвокатом. Второй. Ему было 38 лет. Он жил с тридцатипятилетней женой. Вы бы могли подумать, что такой человек занимается пачкотней? А?

— Ньет, конечно, — проговорила Кэти.

Холмс и Ватсон, размышлял Клинг. Ватсон, принимающий на веру мысль великого сыщика. С акцентом, за который мало исполосовать мачете.

— Ваш сын никогда не упоминал его имя? Может быть, случайно?

— Какьое это имья?

Господи, как Паркеру нравилась ее манера говорить.

— Питер Уилкинс, — ответил он.

— Нет, никогда прежде не слыхала это имя.

Он уже прекрасно понимал каждое сказанное ею слово.

Ему было интересно, на каком языке она говорит в постели.

Хотелось, чтобы это был испанский. С каким наслаждением он слушал бы ее признания на испанском языке. Например, что ей нравится, как он целует ее испанские губы.

— Так ваш сын действительно никогда не упоминал этих имен? Мы ищем, Каталина, Кэти, связь между этими тремя преступлениями. Зацепку, как мы говорим в полиции, — объяснил он и снова улыбнулся.

«Гос-с-поди!», мысленно взмолился Клинг.

— Понятия не имею, как вам помочь, — сказала Кэти.

Клингу стало ясно, что женщина абсолютно не может быть полезной следствию. Вероятность, что ее сын был знаком с кем-нибудь из двух других погибших, была ничтожно мала. Один был адвокатом, а другой писакой-ветераном, зарегистрированным в полиции как вредитель. Так пачкуны именуются в юридических документах. Различают три степени вредительства.