Озорство
Шрифт:
— Да. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я помогу вам всем, чем смогу.
— Спасибо. Я ценю это. Но они не могут с абсолютной точностью сказать, сколько часов прошло с момента смерти, хотя ошибаются очень редко и незначительно. Если они утверждают, что смерть наступила около полуночи, то, может быть, это случилось в одиннадцать. Когда закончился сеанс. Меня мучает один вопрос: что понесло его на улицу Харлоу. В район бульвара. Я спросил судмедэксперта, не перемещали ли тело... да, это тоже можно установить. Запросто, — продолжал детектив. — Только не спрашивайте
— Понимаю.
— Но в нашем случае невозможно было установить, был ли ваш муж убит там, где мы нашли его тело, или же тело привезли из какого-то другого места. На тротуаре почти не было крови. Такого не могло бы быть на месте убийства, но всю ночь шел дождь, и кровь, возможно, смыло. Так или иначе, эксперты сомневаются, не было ли совершено убийство в другом месте. Судмедэксперт не смог установить это на основании вскрытия тела, а детективы не нашли ничего, что служило бы доказательством перемещения тела. Итак, нам остается только предполагать, что убийство было именно там и совершено. И снова возвращаюсь к вопросу: что понесло его в проливной дождь со Стеммлер-Авеню на улицу Харлоу.
— Понятия не имею, — сказала Дебра.
— Взял ли он с собой какую-нибудь краску, когда выходил из дома?
— Право, не заметила. Когда он уходил, я была в ванной.
— А, — произнес Клинг.
— Он заглянул в ванную, сказал, что вернется в начале двенадцатого, я ответила ему: «Ладно, скоро увидимся» или что-то в этом роде, и он ушел. А я собиралась лечь в постель. Я обычно принимаю ванну приблизительно в половине девятого — девять, а потом ложусь в постель и читаю до десяти — в это время начинают показывать по телевизору новости. Засыпаю обычно в одиннадцать.
— Но только не в ту ночь.
— Простите?
— Вы сказали нам, что позвонили в полицию около полуночи.
— Да, потому что Питер не вернулся домой.
— Вы его ждали?
— Да. То есть, я лежала в постели. Я знала, что он должен вернуться домой, и поэтому не спала. Вы это хотите знать?
— Да. Я думал, что вы проснулись, мне и в голову не пришло, что вы могли сидеть в гостиной или в другой комнате.
— Да, я проснулась, — подтвердила она. — В постели.
— Но он не вернулся, и вы позвонили в полицию.
— Да.
— Вы сказали, что это было около полуночи.
— Мне кажется, это было точно в полночь. Били часы.
Те самые, которые висят в гостиной.
— Видели ли вы когда-нибудь прежде в его шкафу банки с красками? До того дня, когда мы их нашли?
— Никогда.
— У вас свой шкаф?
— Да.
— Вы ничего не вешали в его шкаф? Ничего не клали туда?
— Никогда.
— Следовательно, те банки оказались для вас
— Полной неожиданностью.
— Он не занимался живописью или просто рисованием, а?
— Нет. У него к этому не было никаких способностей.
— Или деревообработкой? Может быть, он собирался что-нибудь красить?
— Нет. Ничего этого не было.
— Я скажу вам вот что, — сказал Клинг. — Трудно поверить, что ваш муж был одним из этих писак... пачкунов, но я не могу придумать больше никакой другой причины, которая привела его на улицу Харлоу. А не живет ли кто-нибудь из ваших друзей на улице Харлоу?
— Нет.
— А я так не думаю. Прилегающий к эстакаде район не из лучших. — Он задумался на мгновение, посмотрел на нее и произнес:
— Миссис Уилкинс, я понимаю, в прошлый раз мой коллега был несколько бестактен, но, тем не менее, я должен спросить: есть ли у вас какие-нибудь основания полагать, что у вашего мужа была другая женщина?
— Женщина, которая живет на улице Харлоу? — спросила Дебра, рассердившись.
— Не обязательно там, — спокойно произнес Клинг.
— У меня нет никаких оснований так думать, — заявила Дебра.
— Есть ли у вас хоть какая-нибудь догадка, почему он оказался у той стены на улице Харлоу?
— Никакой.
— Стены, покрытой пачкотней.
— Ума не приложу, почему он туда пошел.
— В дождь.
— В дождь, — повторила она. — Он сказал мне, что вернется домой сразу же после кино. Он сказал мне, что будет дома в начале двенадцатого. Понятия не имею, как это случилось, что он закончил свою жизнь... в дождь... на улице.
— Никакого понятия, — сказала Дебра и заплакала.
Клинг ждал, когда она выплачется.
— Простите, — сказала она.
— Ничего, — успокоил он ее, — я знаю, как трудно...
— Дебра!
Мягкий, учтивый голос, стеснительный, ненавязчивый.
Клинг обернулся и увидел стройного мужчину ростом около 180 см, в коричневом костюме, коричневых ботинках, застегнутой на все пуговицы рубашке и галстуке в золотую и коричневую полоску. Около 35 лет, определил на глаз Клинг.
От его некрасивого, простого, скуластого лица веяло надежностью. Усатый очкарик. Из-за стекол очков смотрели глаза цвета лесных орехов. Смотрели с таким выражением, что казалось, он вот-вот заплачет. В них была несказанная печаль, невыносимое горе. Он снова заговорил. Его голос звучал кротко, словно он молился в церкви.
— Я должен уйти, Дебра, — проговорил он.
Он протянул ей обе руки. Взял ее руки в свои.
Она кивнула головой.
Они обнялись.
Она снова заплакала.
— Не знаю, что мы будем делать без него, — сказал он и прижал ее к своей груди. Она уткнулась в его плечо, слезы ручьями текли по ее лицу.
— Если у вас возникнет нужда во мне, непременно звоните, — произнес он, отступив от нее на длину вытянутой руки и глядя на ее заплаканное лицо. — Договорились?
— Да, — ответила Дебра. — Благодарю вас, Джефф.