Партизаны
Шрифт:
— Так вроде и так понятно, кто зачинщик. Хотя для прояснения картины можно и выслушать. — Согласился со мной комиссар.
— Ладно, зови своего героя-любовника. — Подводит итог командир отряда.
Выхожу из караулки и посылаю дежурящего тут Васю за Пашкой Климовым. Сам достаю сигарету и закуриваю. Как всё было на самом деле я ещё ночью выяснил, остаётся только выстроить линию защиты, а для этого голова должна быть ясной и холодной. Пашка протрезвел и пошёл в бычку, мол ничего не помню, никого не сдам, я командир, с меня и спрос, так что придётся его напугать. Комиссар вышел следом за мной, тоже курит. С одной стороны, он тоже виноват, всё-таки он нас привёл, а с другой — вся эта ситуация ему на руку в деле укрепления дисциплины и вообще. Увидев арестанта, заходим в землянку и занимаем свои места. Следом, с независимым видом входит
— Рассказывайте, товарищ красноармеец, — как дело было, зачем вы ночью драку устроили? — Вполне доброжелательно начинает комиссар.
— Какое дело? — включает дурачка Пашка. — Не знаю я ничего. Пошёл ночью до ветру, тут на меня кто-то накинулся, начал бить, потом вообще чуть не убили, да ещё и в кутузку закинули. — Сверкая свежим фингалом, говорит он.
— Значит следствию вы помочь не хотите, и свою участь облегчить не желаете? — продолжает допрос комиссар.
— А чем же я помогу следствию? Если я или кто-то из моих людей виноват, так меня и наказывайте, я же их командир.
— Накажем. Насчёт этого не беспокойтесь. — Продолжает мягко слать комиссар. — Расстреляем! — Упс. А вот этого даже я не ожидал, так весомо прозвучал последний аргумент комиссара.
— Колись, придурок! — подливаю масла в огонь я. — Ведь не только тебя расстреляют, всех, кто с тобой был, на край оврага выведут. Если тебе себя не жалко, бойцов своих пожалей. Они-то за что пулю от своих словить должны. — Дальше Климов ерепениться не стал и рассказал всё, как было.
— До ужина мы поспали, потом приняли по сто, закусили. Не хватило. Поспрошали у местных, где взять. Взяли. Сам к этой Клавке ходил, менял. Выпили. Захорошело. Ну я и пошёл к этой даме, по душам с ней поговорить, в гости с подружками позвать, тоскливо же без женского общества. Стоим это мы так с ней, разговариваем, а тут этот хмырь нарисовался и давай на меня наезжать и пистолетом грозить, мол это его баба и я тут лишний. Спрашиваю у неё — твой? Она только плечиками пожимает. Ну и вышли мы значит для выяснения отношений на улицу. — Замолчал Пашка.
— И как, — выяснили? — Задаёт наводящий вопрос Матвеич.
— Ну да. Я шпалер у него отобрал и люлей навешал, хотел было обратно в хату зайти, а тут второй. Ну и ему перепало. Убежали они, а я вдругорядь к даме стучусь, ведь договорились почти. Не пускает, боится. Я и так и этак, но ни в какую. Развернулся было к себе идти, но тут ещё партизанов набежало и толпой на меня. А дальше я уже точно ничего не помню. Очнулся только от холода в темноте.
— А пистолет вы куда потом дели? — интересуется комиссар.
— Какой пистолет? — не врубается Пашка.
— Вы говорили, что шпалер отобрали?
— Вы про наган, что ли? Так вот он. — Суёт он левую руку в карман ватников, достаёт револьвер и, сделав пару шагов вперёд, ложит его на стол. Несколько мгновений он правда размышлял, но видимо благоразумие взяло верх над бесшабашностью.
Малыш только хмыкнул, покрутив барабан и пересчитав патроны, а мы с комиссаром многозначительно переглянулись.
— Всё, хватит с меня этого балагана! — Поднимается со своего места и рявкает командир отряда. — Свободен, боец. И вообще, выпустите всех ночных бузотёров, пускай делом займутся. Распорядись, комиссар. А вы, товарищ лейтенант, — обращается он уже ко мне, голосом выделяя звание, — разберитесь со своими подчинёнными, дисциплинка в вашем подразделении тоже я вижу хромает.
— Пошли, Казанова! — выпихиваю я, хлопающего глазами Пашку, из караулки. — Повезло тебе сегодня. Но в следующий раз может так не свезти.
Глава 8
Вечером мы должны были выйти на задание, а днём мне удалось осмотреть партизанский лагерь и его укрепления, выслушав пояснения комиссара. Весь лагерь размещался в равностороннем треугольнике с длиной стороны около километра и представлял собой опорный пункт, в котором мог обороняться как батальон, так и рота. Две стороны этого треугольника опоясывали лесные овраги, а с одной были просто деревья в лесу, который местные жители прозвали «заколдованным». Вот обороне этого открытого участка и было уделено самое пристальное внимание. От одного до другого оврага стояли таблички с надписью на немецком языке — «Ахтунг! Минен!».
Такие же таблички с надписями на немецком и русском языках были приколочены к деревьям и на опушках лесного
В ста метрах от предупреждающих табличек было установлено ложное минное поле. Между деревьями, в пятидесяти сантиметрах над землёй была натянута проволока, а местами стояли сигнальные растяжки, представляющие собой взрыватель от мины или гранаты. В двухстах метрах от ложного было устроено настоящее минное поле шириной пятьдесят с лишним метров. А вот тут чего только не было. И немецкие прыгающие «лягушки», и гранатные растяжки, и мины нажимного действия, как ПМД-6, так и всевозможные самоделки, вплоть до фугасов из артиллерийских снарядов и противотанковых «тарелок» в легкодоступных для прохождения бронетехники местах. Местный минёр из бывших диверсантов, напоминал профессора, свихнувшегося на своих опытах. В общем, на этот участок в здравом уме вообще было лучше не лезть. «Поле чудес» прикрывалось огнём из стрелкового оружия. Как из дзотов, так и из частично перекрытой траншеи, выкопанной в ста метрах от него, и замысловатым зигзагом протянувшейся от лога, до лога. А вот за этой траншеей уже начиналась жилая зона, землянки и блиндажи которой были так же приспособлены к обороне. Поэтому оборонительная линия сокращалась до полутора километров, то есть каждая сторона треугольника равнялась примерно пятистам метрам, с учётом огибания рельефа. Перекрытый ход сообщения с вынесенными двойными стрелковыми ячейками пролегал и по краю оврага, замыкая весь оборонительный периметр.
Три двухамбразурных дерево-земляных огневых точки (дзота), располагались по углам треугольника, один, довольно вместительный, по центру траншеи, но уже с одной амбразурой, зато с пулемётной башенкой от плавающего танка на крыше, с круговым обстрелом. Где партизаны её раздобыли, а главное как отчекрыжили от танка вместе с подбашенным листом, без автогена, спрашивать я не стал, Малыш всё-таки в кузне работал, так что заклёпки могли просто срубить. Ну и участок вокруг этого дзота, представлял собой отдельный опорный пункт с отсечными позициями. И если противнику даже удалось бы захватить траншею справа или слева от этого опорника, то его гарнизон мог сражаться в полном окружении, доставив врагу много острых ощущений. Во всех блиндированных огневых точках были установлены станковые пулемёты Максима, по одному дегтярёвскому ручнику, как резервному, так и для стрельбы из второй амбразуры, плюс парочка автоматов и приличный запас гранат для самообороны. Ещё один комбинированный дзот-блиндаж и был жилищем командира отряда, располагаясь по центру лагеря, амбразура которого смотрела в сторону леса. Это уже был последний рубеж, хотя и не последний сюрприз, который ждал супостата внутри. Остальные жилые и хозяйственные землянки также были приспособлены к обороне, но как укреплённые огневые точки особой ценности не представляли.
— А не мало, это, десять человек на полкилометра, Леонид Матвеевич? — задал я вопрос комиссару, когда мы с ним обошли весь периметр.
— Ну, почему сразу десять? У нас по боевому расчёту все бегут на свои боевые посты, поэтому человек двадцать пять в каждой траншее воевать будет.
— Но это же старики, женщины и дети.
— Ну и что. Ты видел этих стариков, товарищ сержант? Думаешь, они только самогон гнать да сапоги тачать могут? Нет, они пулемёт Максима ещё с гражданской знают и стрелять из него умеют. Это в боевых подразделениях им тяжело, ходить и бегать много приходится. А в обороне они своё дело знают. Даже у кого глаз уже не тот, то к ним помощниками молодые хлопцы и девчата приставлены. Вот и посчитай, много это или мало.