Пепел врага
Шрифт:
– Привет, Серафим! За сверхурочные с меня причитается.
В ответ раздался громовой хохот. Владелец роскошного кабинета, на стенах которого висела целая коллекция холодного оружия разных стран и эпох, не смог сдержаться.
– Ну ты, Верещагин, и наглец! С твоей капитанской зарплатой сильно не разгонишься. – Продолжая говорить, хозяин кабинета пожал гостю руку. – Проходи! Садись. Выпьешь чего-нибудь?
Верещагин отрицательно покачал головой:
– Это вы, буржуи, научились на западный манер оттягиваться. С паузами, маленькими дозами, в разумных пределах. Вроде бы и не пьяный, и в то же время
– Как хочешь, – подойдя к бару, пожал плечами лысый крепыш.
Хозяином кабинета и владельцем фирмы «Легион» был однокашник Верещагина по Рязанскому училищу ВДВ, давно сменивший военную форму на костюм преуспевающего бизнесмена.
Вадим Серафимович Лесной, а для друзей просто Серафим, ушел из армии не по собственному желанию. Его, как молодого, но уже хорошо себя зарекомендовавшего офицера с боевым опытом, направили в учебный центр.
Под его командованием оказались двое оболтусов, для которых служба была настоящей каторгой. Великовозрастные детины не придумали ничего лучшего, как совершить в карауле самострел. На военной карьере Серафима эти ребята поставили крест. Он подал рапорт. Прошение об отставке командование удовлетворило.
На гражданке выпускник Рязанского училища ВДВ не потерялся. Серафима быстро подобрала служба безопасности одной из влиятельных банковских структур. Серафим быстро продвигался по служебной лестнице, но тут случилась очередная неприятность.
Владельца банка обвинили в финансовых махинациях. Он скрылся за границей, а на него был выписан международный ордер на арест. Однако арестовать беглого банкира оказалось делом непростым. Он мигом заделался политическим беженцем, критикующим неправильную политику российских властей, и прежде всего президента, призывающего без суда и следствия мочить в сортире борцов за независимость Чечни.
Властям такая бодяга не понравилась. По команде сверху в кутузку загребли многих, кто хоть как-то был близок к банкиру. В их числе оказался и Серафим.
Год он парился в следственном изоляторе. Там он обзавелся новыми знакомствами. А молчание и нежелание давать на бывшего босса хоть какой-нибудь компромат сыграло Серафиму на руку. У очень серьезных людей он приобрел авторитет и уважение. Умение хранить чужие тайны всегда и везде высоко ценилось. Поэтому, когда Серафим решил перейти на свои хлеба, то есть создать собственную фирму, ему помогли и с лицензией, и с деньгами.
Обо всем этом Павел знал. Он поддерживал связь с однокашником и даже привозил ему передачу, когда тот сидел в Бутырке.
Со временем дела у Серафима пошли в гору. Но об источниках своего благополучия он предпочитал умалчивать. Вероятно, некоторые дела фирмы «Легион» шли вразрез с буквой закона. Но что в России делается в четком соответствии с законом?
Верещагин не собирался ни судить друга, ни лезть в его дела. У него и своих забот хватало по горло. Слова Ильи Бойцова о сыне полковника Кривонравова, ворочающего делами в Москве, не выходили у него из головы.
Трезво оценивая свои возможности, Верещагин обратился за помощью к владельцу «Легиона». Серафим артачиться не стал. Пообещал
Звонок означал, что слово свое он сдержал.
Прихватив из бара пузатую бутылку французского коньяка, Серафим присоединился к Верещагину. Он неспешно откупорил сосуд, плеснул янтарной жидкости на дно широких бокалов. Взяв свой бокал и взболтнув, принялся согревать коньяк теплом ладоней.
Некоторое время Серафим молчал.
Верещагин не торопил приятеля. Он понимал, что московские расклады – это совсем не то, к чему он привык в армии. Здесь все было гораздо подлее и запутаннее. Тут переплетались интересы многих людей, за каждым из которых стояли большие деньги или важная должность. Серафим лучше разбирался во всей этой столичной паутине, сотканной из людской жадности, тщеславия и властолюбия.
– Чего молчишь? – не выдержал Верещагин. – Выкладывай…
Его приятель тяжело вздохнул, пригубил коньяк и, отставив пузатый бокал в сторону, без энтузиазма произнес:
– Паршивую работенку ты мне задал. К этому полковничьему сынку ближе, чем на пушечный выстрел, подходить не следует. Крученый мужик. И подвязки у него солидные. – Закуривая, Серафим свободной рукой достал из стоявшего возле ножки стола портфеля ворох бумаг и фотографий. Швырнув весь этот архив на стол, он продолжил: – Тут мои люди собрали кое-какие материалы.
Верещагин прервал его, одновременно перебирая бумаги:
– Досье, что ли?
– Для сбора досье больше времени требуется. И потом, сам понимаешь, сбор материалов – дело дорогостоящее. Специалисты и техника нынче стоят недешево. А это так… – Серафим с деланым безразличием махнул рукой, – отдельные фрагменты бурной деятельности Вити Кривонравова.
Но наигранное равнодушие не могло скрыть беспокойства, владевшего Серафимом. Он слишком часто затягивался сигаретой. Слишком часто прикладывался к бокалу с коньяком. Иногда он вставал, подходил к стене, увешанной оружием, подолгу всматривался в потускневшую от времени и, возможно, от пролитой крови сталь клинков.
Знакомившийся с бумагами Верещагин попросил:
– Серафим, притормози! Хорош бегать! Отвлекаешь.
Шлепнувшись на диван, владелец охранной фирмы «Легион» решительным глотком покончил с коньяком. Он повернул голову, наблюдая за реакцией Верещагина. Тот старался вникнуть в копии счетов, контрактов, фрагментов банковских проводок. Цифры, наименования банков и компаний мелькали перед глазами капитана воздушно-десантных войск, сливаясь в трудную для понимания абракадабру.
– Что, впечатляет? – нетерпеливо спросил Серафим.
Верещагин с легким разочарованием в голосе ответил:
– Я же не Джордж Сорос. В эту финансовую трихомудию с ходу въехать не могу. Не обучен с цифирью разбираться. Это ты наблатыкался с лету в дебетах-кредитах фишку просекать.
Серафим признался:
– Жизнь заставит – не такому научишься.
Верещагин внимательно посмотрел на однокашника по училищу. За годы жизни в столице владелец «Легиона» приобрел некоторый лоск, но и солдатской выправки не растерял. Под обликом респектабельного господина все-таки проглядывался бесшабашный Вадька Лесной, верный курсантскому братству. Но что-то в нем все-таки изменилось. Он научился взвешивать слова и быть осторожным.