Перед бурей
Шрифт:
ние, его смерть...
Легко себе представить, как должно было действовать
подобное произведение на разгоряченное воображение пят¬
надцати-шестнадцатилетних мальчишек. Олигер сразу, од
ним ударом, был вознесен в наших глазах на пьедестал
«настоящего писателя» (каковым он впоследствии и стал).
Но кружок не только имел для нас огромное воспита
тельное значение, — он мобилизовал также нашу обще
ственную энергию, и нужен был только
со стороны, для того чтобы эта энергия сразу же отлилась
в форму практических действий. Такой случай очень скоро
представился.
Россия в то время уже была беременна революцией
1905 года. Уже по промышленным центрам прокатилась
волна широких экономических стачек рабочих. Уже в Мин
ске состоялся Первый съезд Российской социал-демокра
тической рабочей партии. Уже либеральная буржуазия
крупных городов громко заговорила о необходимости кон
ституции. Уже радикальствующая интеллигенция стала
усердно перекрашиваться в розоватые тона легального
марксизма. Уже в темной глубине крестьянских масс на
чалась медленная, но грозная раскачка, несколько лет
спустя приведшая к мощному «аграрному движению».
Правда, все это происходило где-то там, далеко, в боль
шом и широком мире, от которого до нашего Омска «три
года скачи — не доскачешь». Но все-таки глубокое волне
ние, охватившее страну, какими-то неведомыми, подпоч
венными путями проникало и в наш медвежий угол, находя
здесь различные, подчас довольно неожиданные отклики.
160
В феврале 1899 года в Петербурге произошла первая
большая студенческая демонстрация, во время которой ка
заки избили нагайками сотни представителей учащейся
молодежи. По тем временам это было событием перво
классного значения. Весть о студенческой демонстрации
очень быстро разнеслась по всей стране, и даже царское
правительство вынуждено было опубликовать «официаль
ное сообщение» о ней в печати. Высланные из Петербур
га студенты приехали в Омск с целой кучей самых сен
сационных рассказов и привезли с собой вновь сочиненную
в столице песенку, припев которой гласил:
Нагаечка, нагаечка,
Нагаечка моя!
А помнишь ли, нагаечка,
Восьмое февраля?
Петербургская демонстрация, конечно, стала предметом
горячего обсуждения в нашем кружке, причем особенно
волновался по этому поводу Олигер. Разумеется, все мы
сочувствовали студентам и возмущались поведением цар
ского правительства, однако никаких продуманных
ческих выводов мы еще не в состоянии были сделать. Мы
чувствовали только, что откуда-то издалека, из столицы,
на нас пахнуло струей свежего воздуха и что это должно
иметь какое-то практическое отражение и в нашей привыч
ной омской жизни.
Однажды в начале марта, после очередного собрания
нашего кружка, мы возвращались втроем — я, Олигер и
Гоголев. Олигер был в каком-то особенно приподнятом на
строении и вдруг ни с того, ни с сего воскликнул:
— Непременно нужно выпустить прокламацию!
Я не знал, что значит прокламация, но считал нелов
ким обнаруживать свое невежество. Поэтому я сделал
умный вид и ответил:
— Что ж, давай выпустим!
Гоголев знал еще меньше меня, но, конечно, поспешил
присоединиться к большинству.
Олигер пришел в чрезвычайный восторг и предложил
не откладывать дела в долгий ящик. Он зазвал нас с Го
голевым к себе домой, и все мы трое спешно приступили
к «выпуску прокламации», или, точнее, Олигер командо
вал, а мы с Гоголевым исполняли его приказания. С не
обычайной быстротой сам Олигер набросал текст «прокла
мации». Я сейчас не могу восстановить ее точного содер-
161
жания, но помню, что выдержана она была в довольно
высокопарных выражениях, грозила «страшной расправой»
всем «кровавым собакам, пьющим народную кровь» и при
зывала граждан г. Омска «проснуться и взять в руки ду
бину покрепче». Мы с Гоголевым не знали, что сказать
по поводу произведения Олигера, но, в конце концов, ре
шили, что возражать нечего: очевидно, все «прокламации»
так пишутся. Олигер должен это лучше знать. Автор же
«прокламации», составив текст, долго мусолил карандаш
во рту и все придумывал, как бы подписать свое произве
дение. Не найдя, видимо, ничего более подходящего, он
вдруг выхватил карандаш изо рта и размашистым почер
ком поставил под текстом «прокламации» коротенькое
слово: «Мы».
Теперь надо было «прокламацию» размножить. Олигер
сбегал в военную аптеку, которой управлял его отец, и
тайком притащил оттуда небольшой гектограф с чернилами.
«Прокламация» была быстро переписана печатными бук
вами (чтобы не узнали почерка) при помощи гектографи
ческих чернил и затем отпечатана в количестве полусотни
экземпляров. Я в первый раз в жизни имел дело с гек