Перед бурей
Шрифт:
было: «Хочу и буду!», и этот принцип я проводил в жизнь
круто, прямолинейно, не всегда считаясь с чужими чув
ствами, д а ж е с чувствами столь близкого мне человека,
как Пичужка. Однако, когда лето кончилось и Пичужка
уехала в Москву, я остро почувствовал всю глубину своей
потери. В своем дневнике я патетически записывал: «Ма
ленький желтый вагон второго класса унес все, что у
меня есть дорогого на свете». А вместе с тем я чувство
вал,
больше, чем друга, — с которым привык делиться всеми
своими мыслями, переживаниями, намерениями. С этого
времени и вплоть до окончания гимназии моя переписка с
Пичужкой стала особенно частой, обширной, многогран
ной. Но она все-таки не могла полностью заменить личное
общение. И это невольно рождало в моей душе чувство
неудовлетворенности и грусти.
Другим обстоятельством, действовавшим разъедающим
образом на мою психологию, был сильно обострившийся
как раз в это время разлад между мной и моими родите
лями, в особенности между мной и матерью. В сущности,
ничего серьезного не было. Просто в нашем доме разы
грывалась еще одна вариация на старую, как мир, тему об
«отцах и детях». Но мне тогда она казалась событием
исключительного значения, и я глубоко переживал ее. Мои
родители, как и все родители вообще, считали, что имен
но они держат в руках «истину», и, естественно, старались
вложить свою «истину» в мою голову, причем мать благо
даря своему горячему, вспыльчивому темпераменту не
всегда делала это с учетом моего самолюбия. А ведь
мальчишки в пятнадцать-шестнадцать лет дьявольски са
молюбивы! К тому же я от природы отличался упрямством
и самостоятельностью.
— Ну, на что это похоже? — часто бывало говорит
мать. — Ты — эгоист, ты сух и бессердечен, ты ни с кем
не уживаешься, ты всем норовишь сказать что-нибудь гру
бое и неприятное... Разве так поступают хорошие сыновья?
— А зачем мне быть «хорошим сыном»? — саркастиче
ски отвечаю я. — И
мые «хорошие сыновья» действительно являются хоро
шими?
170
где доказательства, что так называе
— Ты молод и ничего не понимаешь! — начинает горя
читься мать. — Ведь я стараюсь для твоей же пользы. Вы
растешь — сам благодарить будешь.
— Что ты все о моей пользе печешься? — возражаю
я. — Я сам о себе позабочусь. Есть голова на плечах. Про
сто ты хочешь подогнать меня под известные рамки, ко
торые тебе привычны. Но я этого не желаю. Я не позволю
родительскому
Мать приходит в раж, краснеет, начинает кричать, что
я «дерзкий мальчишка», что она готова «отказаться от
меня», что в сорок лет я пожалею о своем теперешнем
поведении, и затем, хлопнув дверью, уходит в свою ком
нату. А вечером я берусь за свой дневник и вывожу в нем
строки вроде следующих:
«Моя личность — корабль, рассудок — мой руль, кото
рого корабль слушается. Поверните руль — корабль повер
нется. Но сначала сумейте повернуть руль».
Так как мать мало заботилась о том, чтобы повернуть
руль, стычки продолжались, разлад углублялся, — и так
продолжалось до самого окончания гимназии. Только ле
том 1901 года, перед моим отъездом в университет, когда
мать осознала и примирилась с тем, что я уже перестал
быть ребенком и превратился в взрослого человека, в
семье наступил мир, и мы опять стали добрыми друзьями.
Однако осенью 1899 года война «отцов и детей» была
в полном разгаре. Я вел ее упорно и настойчиво, но она
все-таки тяготила меня и до известной степени нарушала
мое душевное спокойствие.
Еще одним — и очень важным — обстоятельством, от
ражавшимся на моем состоянии, была гимназия. После то
го, что было пережито зимой 1898/99 года, гимназия те
перь вызывала во мне лишь одно чувство — глубочайшего
отвращения, лишь одно желание — бежать подальше от ее
стен. Всякие фиговые листочки были окончательно сдер
нуты в ходе событий прошлого года. Директор, инспектор,
учителя, программа занятий, система воспитания, д а ж е
самое здание гимназии стали мне ненавистны и противны.
В
полном отчаянии я писал Пичужке: «Я положительно с
ужасом думаю о том, что мне еще два года предстоит
оставаться в гимназии». К тому же наш дружный и бое
вой класс теперь как-то «размагнитился» и осиротел: Оли
гера не было, Гоголев и Петросов перевелись в другие
города, наш старый кружок распался, а для нового кружка
171
среди наличного состава учеников подходящего мате
риала как-то не находилось. Я оказался в состоянии
известной духовной изоляции, которую лишь отчасти смяг
чала дружба с Михаилом Марковичем, сидевшим в седь
мом классе на одной со мной парте.
И все это вместе взятое — разлука с Пичужкой, до
машний разлад, враждебность к гимназии, распад круж