Перед бурей
Шрифт:
чальства лизали пятки. Я помню один замечательный слу
чай. Приехавший из Томска попечитель учебного округа
Флоринский посетил нашу гимназию. Еще за два дня до
его визита все классы и коридоры мыли, скребли, начи
щали, приостановив обычные занятия. Накануне дня посе
щения Михновский, придя в класс, весь свой час убил на
«подготовку» учеников к «счастливому событию». Куда
девалось его олимпийское величие! На глазах у всех гим
назистов
печитель зайдет к нам в класс, как выходить из-за парты,
как кланяться, как улыбаться, как выражать восторг пред
мудростью начальства. На следующий день попечитель,
как на грех, миновал наш класс, и Михновский был страш
но разочарован. Зато в коридоре гимназии разыгралась
изумительная сцена: когда в нем появился попечитель в
сопровождении директора Мудроха, Чиж побежал петуш
ком впереди и полушопотом, в котором слышались злость
и раздражение, зашипел, обращаясь к толпившимся уче
никам:
— Кланяйтесь! Кланяйтесь! Что же это вы, батеньки,
стоите, как чурбаны?
149
А в это же время сзади попечителя и директора семе
нил высокий учитель гимнастики и, жестикулируя и сви
репо вращая глазами, из-за спины «олимпийцев» сигнали
зировал гимназистам:
— Руки по швам! Кланяться!
Глядя на эту картину, мне было тошно и противно.
14. ГИМНАЗИЧЕСКИЙ БУНТ
Вскоре я сделал дальнейший шаг вперед в моем крити
ческом походе против гимназии. Подражая Писареву, я
начал писать большую статью под заглавием «Наша гим
назическая наука». Я не знаю, почему я собственно стал
писать. Опубликовать подобного рода работу в то время
нельзя было по цензурным условиям, да к тому же у меня
не было еще никаких связей и знакомств в литературных
кругах. Тем не менее я стал писать... просто потому, что
хотелось писать, потому, что наполнявшие голову новые
мысли и запросы властно искали выхода наружу. Возмож
но также, в этом сказывались заложенные во мне литера
турные склонности. Работа моя была написана горячо, но
наивно, сумбурно и свыше меры цветисто. Она имела,
однако, один полезный для меня результат: в процессе
писания я поневоле должен был привести свои мысли
в известный порядок, суммировать свои наблюдения, точ
нее формулировать свои выводы и заключения.
Этот опыт не прошел для меня даром. В последующей
жизни всякий раз, когда мне приходилось разбираться
находить путеводную линию в хаосе внезапно нахлынув
ших новых мыслей, чувств, фактов, соображений, я брался
за перо. Часто я писал при этом только для самого себя,
но игра, несомненно, стоила свечей. Такая работа всегда
сильно просветляла голову и помогала найти точку опоры
в пестрых и противоречивых явлениях действительности.
Когда я закончил свою статью о гимназической науке,
то выводы, к которым я пришел, четко формулировались
в двух лозунгах:
Д о л о й к л а с с и ц и з м !
Д а з д р а в с т в у ю т е с т е с т в е н н ы е н а у к и !
Конечно, в моих выводах не было ничего оригинально
го. Они носились тогда в воздухе, их делали тысячи людей
во всех концах России, о них кое-что писалось в журналах
150
и газетах Но лично для меня эти выводы были почти
что откровением. Я поспешил поделиться ими с более
близкими мне товарищами по классу. Мои идеи им очень
понравились: все ненавидели латинский и греческий
языки, по крайней мере, в той форме, в какой они
у нас преподавались. И все чувствовали большой пробел
в своем образовании от отсутствия естественных наук
в программе мужских гимназий (в женских гимназиях
естествознание преподавалось). В классе пошли толки и
обсуждение поставленного мной вопроса, причем особенно
горячо мою точку зрения отстаивал один белокурый,
голубоглазый гимназист с забавно коротеньким носом, ко
торый он постоянно утирал пальцем, — по имени Николай
Олигер. Мы учились с ним вместе уже несколько лет, но
до сих пор как-то далеко стояли друг от друга. Теперь,
в процессе переваривания новых мыслей о классицизме и
естественных науках, мы сблизились и подружились с ним.
Это, как увидим ниже, сыграло большую роль в моем
дальнейшем развитии.
Брожение, вызванное в классе моими «еретическими»
мыслями о гимназической науке, очень скоро бурно про
рвалось наружу и породило крупный скандал в жизни гим
назии — первый скандал в истории этой беспокойной зимы
1898/99 года.
Как-то латинист Михновский пришел в класс в очень
плохом настроении. Он вызвал одного за другим пять уче
ников, к каждому страшно придирался, каждому «выматы
вал душу» грозными нотациями и в результате украсил
классный журнал пятью каллиграфически выведенными
«двойками». Это сразу накалило атмосферу. Шестым он