Перед бурей

Майский Иван Михайлович

через сорок я подал Михневскому свою тетрадку, в кото

рой оказались переведенными не пятнадцать, а двадцать

пять стихов. Михновский, по своему обычаю, стал просмат

ривать поданные ему работы тут же, в классе. Когда он

дошел до моей работы, на лице его выразилось удивление.

Это удивление еще больше возросло после того, как чте

ние было закончено. Михновский подозрительно посмотрел

на меня и спросил:

— Это кто писал? Вы сами?

—

Конечно, сам, — несколько обидевшись, ответил я.

— Хорошо, очень хорошо, — продолжал Михновский. —

Я очень сочувствую переводу Виргилия на русский язык не

гекзаметром, как в подлиннике, а пятистопным ямбом, как

вы сделали. Так выходит живее и более соответствует

духу русского языка!.

Моя работа опять пропутешествовала в учительскую, а

на пятом уроке в тот же день преподаватель греческого

языка Сементковский вдруг обратился ко мне с неожидан

ным вопросом:

— Я человек ревнивый... Вы переводите стихами Вирги

лия, — отчего вы не побалуете меня как-нибудь стихотвор

ным переводом Гомера?

174

Отчего? Оттого, что в гимназии я как-то не чувствовал

и не понимал греческого языка. Несмотря на всю мою

вражду к классицизму, латинский язык производил на меня

сильное впечатление своей спокойной величавостью, своей

логичностью, своим металлическим звоном. Но греческого

языка я не любил. Так Сементковский и не дождался от

меня переводов Гомера. Зато к переводам римских по

этов я, в конце концов, пристрастился и достиг в этой об

ласти довольно значительного искусства. Михновский, ко

торый не мог мне забыть прошлогодней истории, видя мое

усердие по «производственной части», постепенно стал

смягчаться, и одно время казалось, что наши с ним отно

шения наладятся. Однако этому помешал Гораций, или, вер

нее, знаменитая «Десятая ода» Горация. Михновский про

сил меня перевести ее стихами. Я согласился и однажды

принес в класс следующее произведение:

Ты лучше проживешь, Лициннй, коль надменно

Не станешь путь держать от берегов вдали

Иль, опасаясь бурь, держаться неизменно

Обманчивой земли.

Кто возлюбил во всем средину золотую,

Тот избегает жить и в нищенской избе,

И в раззолоченном дворце, чтоб зависть злую

Не возбуждать к себе.

Гигантскую сосну сильнее вихрь качает,

И башни рушатся грознее с высоты,

И чаще молнии грозою ударяют

В высокие хребты.

Мудрец надеется во всех бедах, ,а в счастье

Боится перемен, довольствуясь

судьбой, —

Юпитер, ниспослав нам зимнее ненастье,

Порадует весной.

Пусть худо нам теперь, — придет пора иная.

Не вечно Аполлон натягивает лук,

Но будит муз порой, веселием пленяя,

Священной цитры звук.

В несчастиях душой не падай малодушно,

Но мудро паруса тугие убирай,

Хоть ветер радостный и мчит тебя послушно

В далекий счастья край.

Михновский был очень доволен и рассыпался в компли

ментах по адресу моего перевода. Но затем, вопреки

обычаю, он перешел к характеристике Горация вообще и

его «Десятой оды» в частности. При этом Михновский на

все лады превозносил философию той «золотой середины»,

столь ярким представителем которой был Гораций. Во мне

сразу проснулся дух противоречия.

175

— Почему вы думаете, Александр Игнатьевич, что

«золотая середина» такая хорошая вещь?—спросил я, пре

рывая поток красноречия Михновского.—Разве Прометей

был представителем «золотой середины»? Разве Сократ

был представителем «золотой середины»? Разве Колумб был

представителем «золотой середины»? Мне кажется, наобо

рот, что все великое в истории человечества было создано

не людьми «золотой середины», а людьми смелого дерза

ния, людьми, являвшимися полным отрицанием этой самой

«золотой середины».

Михновский вскипел и, строго глядя на меня сквозь зо

лотую оправу своих очков, стал раздраженно доказывать,

что в жизни часто встречаются «опасные мечтатели», ко

торые и себя губят и другим покоя не дают. Такие люди

являются проклятием для своего отечества и причиняют

совершенно ненужные беспокойства для начальства.

— Бойтесь этих людей! — с трагическим жестом про

кричал Михновский. — Сторонитесь от таких людей! Они

вас до добра не доведут.

Ни для кого не составляло тайны, в кого именно метил

латинист. Я принял вызов и со всем пылом обрушился на

Горация.

— Кто такой Гораций? — восклицал я. — Лакей, кото

рый угодничает и падает ниц пред Меценатом. Чему он

учит? Он учит пошлейшему мещанству. Он весь полон

гнуснейшего духа. От него несет запахом тления и мораль

ной мертвечины. А нам хотят навязать Горация как идеал,

достойный подражания.

Михновский вскочил с кафедры, и между нами загорел

ся острый, насыщенный взаимным раздражением спор,