Переговоры
Шрифт:
— Как и многие люди, я был взволнован, и это волнение продолжается и сейчас. Я могу рассказать, как я представляю себе Годара. Это человек, который много работает и который неизбежно пребывает в полном одиночестве. Но это не обычное одиночество; это одиночество, чрезмерно насыщенное. Насыщенное не мечтами, фантазмами или проектами, но действиями, вещами и даже людьми. Многообразное, созидательное одиночество. Из его глубин Годар, возможно, черпает свои силы, а также делает многое для работы своей команды. Он как равный к равному может обращаться к кому бы то ни было: как к официальным властям или организациям, так и к домработнице, к рабочим, к безумцам. Вопросы, которые ставит Годар в своих телевизионных передачах, всегда одного уровня. Они нас тревожат — тех, кто его слушает, но не тех, кому он их задает. Он говорит с безумцами не так, как психиатр, не так, как другой безумец или тот, кто прикидывается им. Он говорит с рабочими, и он — не их патрон, не другой рабочий, не интеллектуал, не режиссер-постановщик, репетирующий с актерами. И это не потому, что он сроднился со всеми ними, словно искусный психолог, но потому, что его одиночество предоставляет ему огромные способности, всеобъемлющую полноту. В некотором смысле речь всегда идет о том, чтобы быть заикой, — но не в речи, а в самом языке. Иностранцем можно быть только в рамках иного языка. Здесь,
Ибо, и вы это знаете лучше меня, он всегда был одиноким. Годар никогда не имел успеха в кино, в который хотели бы заставить верить те, кто говорят: «Он изменился; начиная с такого-то момента дела идут уже не так хорошо». Часто это именно те люди, которые его ненавидели с самого начала. Годар уже оставил свои следы во всем мире, но не на тех дорогах, которые могли бы принести ему славу; скорее всего, он прочерчивал свою собственную линию, — линию активного бегства, всегда ломаную, зигзагообразную, проходящую под землей. Тем не менее в мире кино в той или иной степени удалось окружить его одиночеством. Его удалось ограничить. И он пользуется свободным временем и смутным позывом к творчеству, чтобы сделать серию передач на телевидении. Возможно, это единственный случай, когда телевидение застали врасплох. Обычно все проигрывают ему уже заранее. Годару простили бы, что приходится искать место для его фильмов, но никогда не простят этой серии передач, которые незаметно меняют многое в том, что касается телевидения (как опрашивают людей, заставляют их говорить, демонстрируют при этом ряд изображений и т. д.). Даже если речь идет совсем не об этом, даже если все приглушено. И возмущение многих ассоциаций и групп было неизбежным: пример тому — коммюнике Ассоциации журналистов, фоторепортеров и кинематографистов. Годар по меньшей мере оживил их ненависть. Но он показал также, что на телевидении могло бы быть и другое «население».
— Вы не ответили на наш вопрос. Если вы должны прочитать «лекцию» об этих передачах, то… Какие идеи вы восприняли или почувствовали? Как бы вы могли объяснить ваш энтузиазм? Об остальном всегда можно поговорить и позже, даже если это остальное не так и важно.
— Это так, но иметь какую-нибудь идею — это не идеология, это практика. У Годара есть прекрасная формула: ни одного верного изображения, только само изображение. Философам следовало бы говорить то же самое, и они должны прийти к этому: никаких верных идей, только идеи. Потому что верные идеи — это всегда идеи, соответствующие господствующим значениям или установленным лозунгам. Какое-либо событие всегда проверяется идеями, даже если оно должно произойти, даже если это становление революции, тогда как «только идеи» — это становление настоящего, это заикание в идеях, и это может быть выражено только в форме вопросов, ответы на которые замалчиваются. Это значит, что демонстрируется какая-то вещь, — настолько простая, что она ломает все демонстрации.
В этом смысле в передачах Годара есть две идеи, которые постоянно сталкиваются друг с другом, смешиваются или отделяются сегмент за сегментом. Это одна из причин, в силу которой каждая передача делится на две части; это как в начальной школе, это две полярности: наглядный урок и урок языка. Первая идея касается труда. Я полагаю, что Годар постоянно ставит под сомнение смутно выраженную марксистскую-схему, присутствующую всюду: будто бы существует такая достаточно абстрактная вещь, как «рабочая сила», которая продается или покупается при определенных условиях — либо указывающих на фундаментальную социальную несправедливость, либо устанавливающих немного больше справедливости. Так, Годар ставит весьма конкретные проблемы; он демонстрирует изображения, вращающиеся вокруг следующего вопроса: что именно покупают и что продают? Не является ли то, что одни готовы продавать, а другие — покупать неизбежно одной и той же вещью? Молодой сварщик готов продавать свой труд сварщика, но — не свою сексуальную силу, если он становится любовником пожилой дамы. Домработница действительно хочет продать свое время для домашнего хозяйства, но она не желает продавать те минуты, когда поет Интернационал. Почему? Потому что она не умеет петь? Но если ей платят как раз за то, что она не умеет петь? И наоборот, рабочий из часовой мастерской желает, чтобы ему заплатили за его способности часовщика, и отказывается от платы за его труд кинематографиста-любителя, или, как он говорит, за его «хобби». Демонстрируемые изображения показывают, что в обоих случаях — и в часовой мастерской, и в работе над монтажом — жесты рабочего до удивления сходны. «Нет, — говорит тем не менее часовщик, — эти жесты отличаются любовью и великодушием, и я не хочу, чтобы мне платили за мои фильмы». Но, в таком случае, кем же тогда являются кинематографист и фотограф, которым платят? Кроме того, что же сам фотограф, в свою очередь, готов заплатить? В некоторых случаях он готов платить своей модели. В других случаях ему платит его модель. Но если он снимает пытки или казнь, он не платит ни жертве, ни палачу. И когда он фотографирует больных, раненых, голодных детей, почему он им не платит? Аналогичным образом, выступая на конгрессе психоаналитиков, Гваттари предлагал, чтобы проходящим психоанализ платили не меньше, чем психоаналитикам, так как нельзя точно сказать, что психоаналитик предоставил определенную «услугу»; здесь имеет место, скорее, разделение труда, эволюция двух видов труда, не соответствующих друг другу: работа прослушивания и просеивания услышанного психоаналитиком, а также работа бессознательного у того, кто проходит анализ. Предложение Гваттари, кажется, не было поддержано. Годар говорит то же самое: почему бы не платить людям, которые смотрят и слушают телевизионные передачи, вместо того чтобы заставлять платить их, так как они выполняют настоящую работу и предоставляют, в свою очередь, определенную публичную услугу. Общественное разделение труда предполагает, чтобы в стенах одного завода оплачивалась не только работа мастерской, но и работа отделов и исследовательских лабораторий. Иначе почему бы не представить рабочих, которые сами должны платить чертежникам, готовящим для них схему изделия? Я полагаю, что все эти и многие другие вопросы, эти и многие другие изображения направлены на то, чтобы сделать понятие рабочей силы дисперсным. С самого начала понятие рабочей силы произвольно выделяет определенный сектор, вырывает труд из его отношений к любви, творчеству и даже производству. Оно делает из труда определенное сохранение, противоположное творчеству, так как речь идет о том, чтобы воспроизвести готовые товары, а также свою рабочую силу в рамках
Имеется еще одна идея, касающаяся информации. Здесь нам также представляют сущность языка как информацию, а сущность информации — как обмен. Здесь также измеряют информацию абстрактными единицами. Так, есть сомнение в том, что школьная учительница, объясняя какое-либо арифметическое действие или обучая орфографии, передает информацию. Она командует; скорее всего она выдвигает лозунги. И детей обеспечивают синтаксисом, словно рабочих — инструментами, чтобы они могли производить высказывания, соответствующие господствующим значениям. Формулу Годара следует понимать буквально: дети — это политические заключенные. Язык — это система команд, а не средство информации. По телевизору говорят: «Теперь будем развлекаться… скоро — новости». На самом деле следовало бы разрушить схему, используемую в информатике. Информатика предполагает, на одном полюсе, максимальную теоретическую информацию, на другом — размещает чистый шум, путаницу; между этими полюсами — излишек информации, который сокращает количество информации, но позволяет победить шум. Все наоборот: сверху надо было бы разместить излишек информации, включающий в себя передачу и повторение приказов и команд; снизу — информацию, которой всегда минимум, требующийся для своевременного получения приказов. И что-то еще имеется внизу? Да, есть еще такая вещь, как молчание, или такая, как заикание, или такая, как крик, т. е. что-то, что уходило бы от излишка информации, что избегало бы языка и все же позволяло бы себя услышать.
Говорить, даже когда речь идет о безумце — значит всегда занимать чье-то место, — место того, за кого собираются говорить и кому отказывают в праве говорить. Это рот, открытый для передачи приказов и лозунгов. Но женщина, склонившаяся над мертвым ребенком, — это тоже открытый рот. Звук неизбежно репрезентирует изображение, как депутат представляет рабочего. Звук приобретает власть над серией изображений. В таком случае, как начать говорить, не отдавая приказы, не претендуя на то, чтобы представлять кого-либо или какую-то вещь; как суметь заставить говорить тех, кто не имеет на это права, и как озвучить их борьбу против власти? Несомненно, говорить так — значит быть в рамках своего языка иностранцем, прочертить для языка что-то вроде линии бегства.
Это «только» две идеи, но и этого много, и даже слишком, так как они содержат в себе множество вещей и других идей. Таким образом, Годар ставит под сомнение две идеи: идею рабочей силы и идею информации. Он не говорит, что следовало бы передавать верную информацию или что нужно по достоинству оплачивать рабочую силу (эти идеи были бы верными). Он говорит, что эти понятия весьма подозрительны. Он пишет рядом с ними слово ЛОЖЬ. Он давно уже говорил о том, что хотел бы стать производственным бюро, а не автором, ведущим теленовостей, а не кинематографистом. Очевидно, он не хотел сказать, что желал бы создавать свои собственные фильмы подобно Вернею [18] или захватить власть на телевидении. Он хотел скорее сложить из своих работ что-то вроде мозаики, чем измерить их какой-то абстрактной меркой; скорее создать наслоение из незначительных сообщений, из всех открытых ртов, чем связать их с одним абстрактным сообщением, взятым в качестве лозунга.
18
Анри Верней — французский кинорежиссер, снявший фильм «Авантюристы» (1984).
— Если это и есть две идеи Годара, то не совпадают ли они с двумя темами, постоянно развиваемыми в его передачах, — темами «изображения и звука»? Наглядный урок — это изображения, отсылающие к труду, а урок языка — это звуки, отсылающие к сообщениям?
— Нет, здесь есть лишь частичное совпадение: в изображениях неизбежно присутствует информация, а в звуках — труд. Определенные совокупности могут и должны быть разрезаны различными способами, совпадающими лишь частично. Чтобы попытаться восстановить отношение «образ — звук» согласно Годару, следовало бы рассказать одну отвлеченную историю с множеством эпизодов, а в конце заметить, что эта абстрактная история более просто и более конкретно была изложена в одном-единственном эпизоде.
1. Есть изображения, и даже сами вещи являются изображениями, потому что они находятся не в голове, не в мозгу. Наоборот, мозг является одним из образов среди других. Образы не перестают действовать и реагировать друг на друга, производить и потреблять. Нет никакой разницы между образами, вещами и движением.
2. Но образы имеют также и внутреннее пространство, или некоторые образы находятся внутри и переживаются изнутри. Это — субъекты (см. заявление Годара в «Двух или трех вещах, которые я знаю о ней»; см. сборник, опубликованный Бельфоном, с. 393). На самом деле есть разрыв между действием, произведенным этими образами, и реакцией на него. Именно это отклонение, разрыв, дает им возможность сохранять другие образы, т. е. воспринимать. Но они сохраняют только то, что их интересует в других образах: воспринимать — значит вычитать из образа то, что нас не интересует; наше восприятие всегда меньше исходного образа. Мы все настолько переполнены образами, что уже не воспринимаем образы извне.
3. С другой стороны, есть звуковые образы, которые, как кажется, не имеют никакого преимущества. У этих звуковых образов, или у некоторых из них, есть обратная сторона, которую можно назвать как угодно — идеей, чувством, языком, формой выражения и т. д. Благодаря ей звуковые образы приобретают возможность осваивать или захватывать другие образы, или целую серию других образов. Голос приобретает власть над совокупностью образов (голос Гитлера). Идеи, действующие как лозунги, воплощаются в звуковые образы или в звуковые волны и сообщают то, что должно нас интересовать в других образах; они диктуют условия нашего восприятия. Всегда есть центральный «удар», который нормализует образы, изымая из них то, что мы не должны воспринимать. Таким образом, под прикрытием предшествующего отклонения вырисовываются два потока с противоположными направлениями: один идет от образов, внешних по отношению к восприятию, другой — от идей, преобладающих в восприятии.