Песочные часы
Шрифт:
Я отвернулась. Почему-то стало неприятно. Именно смотреть, как он её целует. Странно, когда норн целовал норину Доррану, я не чувствовала такого, как теперь — досаду и сожаление. К счастью, всё быстро прошло, хоть осадок и остался.
Взяв жену под руку, хозяин поблагодарил жреца и отправился принимать поздравления.
Дядя что-то шепнул ему на ухо — он отмахнулся, повернувшись к нему спиной.
Я потихоньку пробралась к ковровой дорожке, развязала мешочек с зерном и замерла, ожидая, когда окончится поток поздравлений. Наконец распорядитель шикнул, чтобы я начинала, и я поспешила осыпать
Норина Мирабель смутилась, робко сжимая руку супруга, норн же не обратил на зерно никакого внимания. И на меня тоже, лишь в дверях бросив вскользь, не глядя, чтобы возвращалась домой.
Я и пошла под охраной пары слуг, а молодожёны направились в Ратушу — сделать официальную запись о браке в специальной книге и внести изменения в паспорта. Вернее, изменения вносили только в паспорт хозяина, госпоже же должны были выдать новый по прошествии какого-то времени.
Вечером особняк наполнился шумными гостями, которые угомонились глубоко за полночь. Слуги и хыры сбились с ног, прислуживая им. Прислуживала и я, исполняя обязанности обыкновенной служанки. К этому моменту я уже переоделась в привычную одежду и сняла каблуки, чем оказала неоценимую услугу ногам. Но к концу праздничного ужина они всё равно ныли.
В полночь меня послали готовить молодым спальню.
Я с трудом передвигалась, хотелось подняться к себе, завалиться на кровать и уснуть, не раздеваясь, но приходилось застилать бельё с обязательной белой батистовой простынёй, душить его любимыми духами невесты (меня ими снабдила её бывшая горничная), согревать постель грелками, разводить огонь в камине, зажигать курительницы, устанавливать кристаллы озиза, ставить бокалы, бутылку с вином, тарелку с фруктами — и много чего ещё.
Когда я повесила на кресло два халата, уже валилась с ног от усталости. Уйти по-прежнему было нельзя: вдруг ей некому будет помочь раздеться? Да и церемонию вечернего умывания никто не отменял, у меня уже вода приготовлена, только на этот раз два кувшина и два полотенца.
Не выдержав, прикорнула на полу возле камина и чуть не задремала, пропустив появление хозяев.
Норина Мирабель тряслась, как осиновый лист, казалось, едва дышала от страха, пытаясь найти тысячу отговорок, лишь бы не переступать порога спальни. Норн усмехался, пытался как-то успокоить, заверяя, что ничего страшного с ней не случится.
— Лей, помоги ей раздеться, вина налей, чтобы не нервничала. Скажешь, когда она будет готова. Я в кабинете подожду.
Я кивнула, оставшись один на один с испуганной девушкой. Она напомнила мне меня саму три года назад: я чувствовала то же самое.
— Вы не бойтесь, он хороший, госпожа, — мне захотелось её успокоить, ободрить. — Вы, главное, не думайте об этом.
Госпожа судорожно кивнула и попросила воды.
Она позволила себя умыть, расплести и расчесать волосы, даже помочь снять свадебное платье.
Аккуратно расправив его, я повесила его в шкаф (в Арарге муж и жена не спали в одной комнате, а первая брачная ночь, разумеется, происходила в спальне супруги), протянула госпоже тончайшую шёлковую сорочку и, откланявшись, ушла за хозяином.
С ним управилась за пять минут — всего лишь помогла умыться — и с разрешения удалилась к себе,
Увы, поспать мне не дали. Я успела заглянуть на кухню, чтобы выпить на ночь чего-то горячего, подняться к себе, умыться, облачиться в ночную рубашку и, потушив свечу, полежать в темноте всего пару минут, может, полчаса (я задремала), когда меня разбудили. Хозяин. Одетый. По виду — очень недовольный.
Ничего не говоря, он вытащил меня из постели, по дороге удосужившись-таки стащить со стула платок и набросить мне на плечи и отвёл к двери спальни супруги.
— Лей, поговори с ней. Лучше ты, потому что меня её истерика уже раздражает. И какого дахерского душееда мать не удосужилась ничего ей рассказать?! — в сердцах пробормотал он. — В общем, твоя задача объяснить ей, что это не конец света, и вовсе не так страшно, как она полагает. Вы женщины, общий язык найдёте. Тем более ты. Вспомнишь себя, подробно всё расскажешь, успокоишь. На всё даю час. Надеюсь, — хозяин улыбнулся, — ты справишься.
Я кивнула и вошла, плотно притворив за собой дверь, понятия не имея, как разговаривать с нориной на такие деликатные темы. Во-первых, мы с ней друг друга не знаем, абсолютно чужие люди. Во-вторых, я сама почти ничего об этом не знаю, читать об этом не могу, а спрашивать — стыдно. Всё, что умею, — заслуга Сары, Фей и чистая импровизация. В-третьих, неудобно мне, торхе, обсуждать мужа госпожи, рассказывать, как он спит со мной. В-четвёртых, эта тема для меня такая же неприличная, как и для норины.
Норину Мирабель я обнаружила в постели, вернее, в углу постели. Сжалась в комочек, завернулась в одеяло и спрятала в ладонях лицо. Дрожит, чуть ли не плачет. Почти как я. Только у меня согласия не спрашивали, хотя, не спорю, невинности лишили осторожно, даже бережно.
— Госпожа, госпожа, это я, а не хозяин, — позвала я, осторожно присев на краешек постели. — Госпожа, я понимаю, вы боитесь… Если хотите, я могу рассказать вам, как это бывает.
Норана Мирабель выглянула из своего укрытия и, убедившись, что супруга поблизости действительно нет, села, натянув одеяло до подбородка. Глаза у неё были круглыми от страха и блестели от готовых скатиться по щекам слёз.
Такая хрупкая, такая беззащитная, с таким трогательным личиком в обрамлении спутавшихся длинных волос… Она действительно казалась мне младшей сестрой. И не смотрела на меня свысока. А ведь догадывается, кто я.
— Ты его торха, да?
— Да, госпожа. Мне было столько же, сколько вам, когда хозяин взял меня. И я тоже боялась, и не хотела.
— Это больно? — упавшим голосом спросила норина и всхлипнула. — Я слышала, что будет очень больно и много крови. Я боюсь, что не выдержу, что закричу или даже умру.
Я улыбнулась и заверила, что от потери крови она не умрёт. Рассказала всё, как есть: что со мной делали, что я чувствовала, разумеется, упуская детали. Кое о чём я до сих пор говорить не могу, сразу заливаюсь краской. Хозяин этим нередко пользуется, издевается, задавая провокационные вопросы. Правда, смотреть уже не стесняюсь, но трогаю и делаю то, что ему так нравится, через силу, стараясь не думать об этом.
Похоже, мой рассказ госпожу не успокоил, хотя из своего кокона она выбралась.