Пленник дуба
Шрифт:
— Ты так похожа на Игрейну, королева Моргауза. Я очень любила ее, и до сих пор часто думаю о ней.
— В молодости я бы просто взбеленилась от таких слов, Гвенвифар. Я до безумия завидовала своей сестре — ее красоте и тому, что столь многие короли и лорды готовы бросить все к ее ногам. Теперь же я помню лишь то, что она была прекрасна и добра, и мне приятно слышать, что ее до сих пор помнят.
Моргауза повернулась, чтоб обнять Моргейну, и Гвенвифар заметила, что Моргейна попросту утонула в объятиях родственницы, что Моргауза прямо-таки высится над нею… «С чего вдруг я испытывала страх перед Моргейной? Она же всего
Артур подошел, чтоб обнять сестру и тетю. Гвенвифар взяла Галахада за руку.
— Садись рядом со мною, родич.
«О, именно такого сына я должна была родить Ланселету — или Артуру…»
Когда они уселись за стол, королева сказала:
— Теперь, когда тебе представилась возможность получше узнать своего отца, ты убедился, что он не святой, как выразилась Моргейна, а всего лишь очень хороший человек?
— О, но что же тогда — святой? — спросил Галахад. Глаза его сияли. — Я не могу думать о нем как об обычном человеке, леди, — ведь он, несомненно, стоит куда выше. Он — сын короля, и я совершенно уверен, что если бы трон переходил не к старшему сыну, а к лучшему, именно он правил бы сейчас Малой Британией. Счастлив тот человек, для которого его отец является и его героем, — сказал он. — Я успел немного поговорить с Гавейном — он ни во что не ставит своего отца и почти не вспоминает о нем. Но о моем отце все говорят с восхищением!
— Ну что ж, в таком случае, я надеюсь, что ты всегда будешь видеть в нем безупречного героя, — сказала Гвенвифар. Она посадила Галахада между собою и Артуром, как и подобает сажать усыновленного наследника королевства. Артур пожелал посадить рядом с собой королеву Моргаузу. Следом сидел Гавейн, а за ним — Увейн; Гавейн был дружен с молодым рыцарем и покровительствовал ему, как некогда Ланселет покровительствовал юному Гарету.
За следующим столом сидели Моргейна со своим мужем и другие гости; все они были родичами, но Гвенвифар не могла толком разглядеть их лица. Она вытянула шею и сощурилась, пытаясь рассмотреть их, — потом выбранила себя (она знала, что становится некрасивой, если щурится) и потерла лоб. Неожиданно ей подумалось: может, давний, преследующий ее еще с детства страх перед открытыми пространствами порожден всего лишь ее плохим зрением? Может, она боялась окружающего мира лишь потому, что не могла как следует его разглядеть?
Она спросила у Артура через голову Галахада — тот ел со здоровым аппетитом юноши, все еще продолжающего расти:
— Ты попросил Кевина отобедать с нами?
— Да, но он передал, что не сможет прийти. Поскольку он не может сейчас находиться на Авалоне, возможно, он как-то сам отмечает святой праздник. Я приглашал также епископа Патриция, но он служит в храме всенощную. Он будет ждать тебя к полуночи, Галахад.
— Мне кажется, что посвящение в рыцари чем-то сродни принятию священнического обета, — звонко произнес Галахад. Как раз в этот момент разговоры среди гостей утихли, и голос юноши разнесся по всему залу. — И тот и другой клянутся служить людям и Богу, и поступать по справедливости…
— Что-то в этом роде чувствовал и я, — сказал Гарет. — Дай тебе Бог всегда так
— Я всегда хотел, чтобы мои соратники были преданы справедливости, — сказал Артур. — Я не требую от них благочестивости, но надеюсь, что они всегда будут благородны.
— Возможно, — сказал Ланселет, обращаясь к Артуру, — нынешним юношам предстоит жить в мире, где легче будет вести себя благородно.
Гвенвифар показалось, будто в голосе его прозвучала печаль.
— Но ведь ты и так благороден, отец! — воскликнул Галахад. — Повсюду твердят, что ты — величайший из рыцарей короля Артура.
Ланселет смущенно рассмеялся.
— Ну да — как тот герой саксов, что оторвал руку чудищу, выходившему из озера. Мои слова и деяния превратили в песни, потому что истинная история недостаточно интересна, чтоб рассказывать ее зимой у очага.
— Но ведь ты же вправду убил дракона — разве нет? — спросил Галахад.
— О, да! И это, пожалуй, была достаточно жуткая зверюга. Но твой дед бился тогда рядом со мной и сделал не меньше меня, — отозвался Ланселет. — Гвенвифар, госпожа моя, нигде нас не угощают так хорошо, как у тебя за столом…
— Даже слишком хорошо, — заметил Артур, похлопав себя по животу. — Если бы подобные празднества случались почаще, я бы растолстел, словно какой-нибудь король саксов, поглощающий пиво без меры. А завтра Пятидесятница и очередной пир, на котором будет еще больше гостей — просто не представляю, как моя леди справляется со всем этим!
Гвенвифар невольно почувствовала себя польщенной.
— Я и вправду могу гордится сегодняшним пиром; а вот завтрашний — это уже заслуга сэра Кэя; быков для него начали жарить уже сейчас. Мой лорд Уриенс, вы совсем не едите мяса…
Уриенс покачал головой.
— Ну, разве что птичье крылышко. С тех пор, как погиб мой сын, я поклялся не есть больше мяса свиньи.
— А твоя королева присоединилась к этой клятве? — спросил Артур. — Моргейна, как всегда, ест, словно во время поста. Неудивительно, сестра, что ты такая, маленькая и худая!
— Для меня это не лишение — не есть мяса свиньи.
— Но голос твой остался все таким же прекрасным, сестра? Раз уж Кевин не присоединился к нам, может быть, тогда ты нам сыграешь или споешь…
— Если б ты сказал о своем желании заблаговременно, я не стала бы так наедаться. Сейчас я просто не смогу петь. Может, спою попозже.
— Тогда спой ты, Ланселет, — сказал Артур.
Ланселет пожал плечами и велел слуге принести арфу.
— Завтра это будет петь Кевин, а мне с ним не равняться. Я перевел песню некого стихотворца саксов. Когда-то я сказал, что способен ужиться с саксами, но не с тем, что они именуют музыкой. Но в прошлом году, когда я некоторое время жил среди них, я услышал эту песню и не смог удержаться от слез — и попытался в меру своих скромных способностей переложить ее на наш язык.
Он встал из-за стола и взял маленькую арфу.
— Это о тебе, мой король, — сказал он, — и о той печали, что я познал, пребывая вдали от двора и моего лорда, — но музыка здесь саксонская. До того я думал, что саксы способны петь лишь о войне и сражениях.
И он заиграл негромкую грустную мелодию. Ланселет действительно управлялся со струнами далеко не так искусно, как Кевин, но печальная песня обладала собственной силой, и постепенно все гости утихли. Ланселет запел хрипловатым голосом необученного певца.