Под куполом

Кинг Стивен

Большой Джим был растроган. Он схватил руку Рендольфа и сжал:

– Я жизнь готов положить за наш город. Вот как сильно я его люблю.

– Я знаю. Я тоже. И никто его у нас не заберет.

– Именно так, - кивнул Большой Джим.

Он отъехал, обойдя по тротуару полицейские машины, которые блокировали дорогу с северной стороны делового квартала. Сердце в груди вновь билось ровно (ну, почти), но вопреки этому тревожность его не покинула. Он должен увидеться с Эвереттом. Сама эта мысль ему не нравилась, Эверетт тоже придирчивый проныра, способен накликать неприятности в то время, когда город нуждается в единении. А также он никакой не врач. Большой Джим склонялся к мысли, что со своими медицинскими проблемами

он скорее доверился бы какому-то ветеринару, но в городе не было таковых. Остается только надеяться на то, что в случае возникновения у него нужды в каких-то медикаментах для упорядочивания сердцебиения, Эверетт знает правильные.

«Конечно, - подумал он, - что бы там он мне не дал, я всегда могу переспросить об этом у Энди».

Но не это беспокоило его больше всего. Было кое-что другое - слова, пророненные Питом: «Если этот Купол не исчезнет…»

Большой Джим не был опечален Куполом. Как раз наоборот. Если Купол действительно исчезнет - то есть слишком рано, - вот тогда он может оказаться в, на самом деле, неприятной ситуации, если даже не вынырнет ничего об их метовой лаборатории. Конечно, выплывут всякие никчемы, начнут разбирать принятые им решения. Одно из правил политической жизни, за которую он схватился еще в самом начале карьеры, подчеркивает: «Кто может, делает; кто не может, подвергает критике того, кто может». Они не способны понять, что все, что он делает или кому-то приказывает сделать, даже это бросание камней сегодня утром в маркете, имеет в своей основе заботу. Приятели Барбары во внешнем мире будут особенно предрасположены к непониманию, потому что они не захотят его понять. В том, что Барбара имеет во внешнем мире друзей, и влиятельных, Большой Джим не сомневался с того момента, как увидел письмо от Президента. Но сейчас они ничего не могли сделать. И Большому Джиму хотелось, чтобы такое состояние сохранилось еще, по крайней мере, недели с два. Еще лучше, если бы пару месяцев.

По правде говоря, ему нравится Купол.

Не навсегда, конечно, но пока тот пропан, который рядом с радиостанцией, не будет развезен, куда надо. Пока не будет демонтирована лаборатория, а сарай, в котором она располагалась, сожжен дотла (очередное преступление, положенное на счет соучастников заговора, сплетенного Дейлом Барбарой)? Пока не будет завершено следствие по делу Дейла Барбары, и он сам будет казнен полицейской расстрельной командой? Пока вину за все плохое, что делалось здесь во время кризиса, не получится возложить на по возможности большее количество людей, а все хорошее поставить в заслугу одному, то есть ему?

До того времени Купол пусть бы стоял на своем месте.

Большой Джим решил, что на коленях помолится об этом, прежде чем лечь спать.

7

Сэмми ковыляла по госпитальному коридору, присматриваясь к табличкам на дверях и приоткрывая те, на которых не было никаких имен, просто, чтобы убедиться. Она уже начала было беспокоиться, что этой сучки здесь нет, когда, наконец, подошла к последним дверям, на которых увидела пришпиленную открытку с пожеланием скорейшего выздоровления. На ней была нарисована собака из какого-то мультика и надпись: «Я слышал, ты сейчас не очень хорошо себя чувствуешь».

Сэмми вытянула из-за пояса джинсов пистолет Джека Эванса (пояс у нее теперь ослаб, у ней наконец-то получилось немного сбросить вес - лучше поздно, чем никогда) и его дулом приоткрыла первую страницу открытки. Внутри рисованный пес лизал себе яйца, произнося: «Не время ли подлизаться?» Именно такого вкуса в выборе приветственной открытки и могла ожидать Сэмми от тех, чьи подписи шли ниже: Мэл, Джим Дж., Картер, Фрэнк.

Дулом пистолета она толкнула двери, и они приоткрылись. Джорджия была не одна.

Это не нарушило того глубокого покоя, который ощущала Сэмми, того почти достигнутого ей чувства умиротворения. Наоборот могло нарушить, если бы мужчина, который спал в уголке, был кем-то невиновным - скажем, отцом или дядей этой сучки, - но это был Фрэнки-Сиськохват. Тот, который насиловал ее первым, который сказал ей, чтобы держала рот на замке, пока не прикажут сосать. То, что он сейчас спал, ничего не меняло. Потому что такие, как он, просыпаются для того, чтобы вновь взяться за одну и ту же херню.

Джорджия не спала, ее мучила сильная боль, а этот длинноволосый, который зашел ее осмотреть, не предложил ей нового наркоза. Она увидела Сэмми, и глаза у нее вытаращились.

– Ты сьо?
– прокряхтела она.
– Упирайся офсюда.

Сэмми улыбнулась:

– Ты говоришь, как Гомер Симпсон.

Джорджия узрела пистолет и еще больше вытаращилась. Она раскрыла свой теперь почти полностью беззубый рот и заверещала.

Сэмми продолжала улыбаться. Фактически, ее улыбка расширилась. Этот визг был музыкой для ее ушей и бальзамом на ее раны.

– Трахайте эту суку, - напомнила она.
– Правильно, Джорджия? Разве не так ты тогда произносила, ты, бессердечная пизда?

Проснулся и очуманело хлопал глазами Фрэнк. Его зад уже почти достиг краешка стула, когда Джорджия выдала новый визг, он соскользнул и шлепнулся на пол. Он имел при себе пистолет - все они теперь ходили вооруженными - и потянулся за ним со словами: «Опусти эту штуку, Сэмми, опусти ее, мы тут друзья, давай станем друзьями тут».

Сэмми процедила:

– Держи лучше рот на замке, откроешь его, стоя на коленях перед своим дружком Джуниором, когда будешь заглатывать его хуй.
– И нажала курок «Спрингфилда».

В маленькой палате выстрел прозвучал оглушительно. Первая пуля пролетела у Фрэнки над головой, разбив окно. Снова заверещала Джорджия. Она теперь старалась вылезти из постели. Повисли, оборвавшись, капельница и провода монитора. Сэмми пнула ее, и Джорджия повалилась на спину поперек кровати.

Фрэнки все никак не мог достать собственное оружие. В испуге и замешательстве он, вместо рукояти пистолета, хватался за кобуру, добившись этим лишь того, что поддернул у себя на правом боку ремень вверх. Сэмми сделала два шага к нему, сжала пистолет обеими руками, как, она видела, это делают люди в телевизоре, и пальнула вновь. У Фрэнки исчезла левая часть головы. Кусок скальпа влепился в стену и прилип. Он потрогал себя рукой за рану. Кровь брызгала ему через пальцы. Но тут же его пальцы исчезли, провалившись в клейкую губку на том месте, где у него еще мгновение тому назад был череп.

– Не надо!
– закричал он, его полные слез глаза сделались огромными.
– Не надо больше! Не делай мне больно!
– А потом: - Мама! Мамочка!

– Не убивайся, твоя мамка неважно тебя воспитала, - сказала Сэмми и выстрелила вновь, на этот раз ему в грудь. Его отбросило на стену. Левая рука покинула истерзанную голову и упала на пол, хлопнувшись прямо в кровавую лужу, которая там уже сформировалась. Она выстрелила в него и в третий раз, в то место, которое болело у ней самой. И тогда вернулась к той, которая оставалась на кровати.

Джорджия сжалась в клубок. Монитор над ней пипикал, словно бешеный, вероятно из-за оборванных проводов, которыми она перед тем была к нему присоединена. Волосы свисали ей на глаза. Она визжала и визжала.

– Ну, так как ты тогда говорила?
– спросила Сэмми.
– Трахайте эту суку, так?

– Мне фаль!

– Что?

Джорджия попробовала вновь:

– Мне фаль, фаль! Фэмми!
– И тогда, уже совсем абсурдно: - Я перу сфои сфова фсат!

– Не выйдет у тебя, - Сэмми выстрелила Джорджии в лицо, и второй раз - в шею. Джорджия подпрыгнула, как перед тем Фрэнки, и застыла.