Помоги мне...
Шрифт:
То, что она не видела Ника мертвым, в открытом гробу, давало ей некую безумную надежду. Что, если они все напутали и хоронят какого-то другого человека, а он на самом деле остался жив? Сколько таких случаев было во время афганской войны! А в Отечественную, когда приходила похоронка на человека, который все же сумел перехитрить смерть? Но тогда зачем она вообще пришла сюда, зачем решила просить ту папку?
Говорили недолго.
— Еще кто-нибудь хочет сказать? — спросил тучный пожилой мужчина в сером, не очень умело поглаженном костюме.
Повисла пауза. Все уже было сказано. Умершего очень будет недоставать им всем. До окончания поминок.
Восемь здоровых мужчин с большими усилиями спустили на толстых веревках тяжелый гроб в свежевырытую могилу. Потом каждый бросил по горсти земли, последней — вдова, полная женщина в темном, немодного покроя платье, черном платке. Наталья Алексеевна Зданович, учительница химии, или «химица», как беззлобно называл супругу Ник. Ее поддерживал под локоть парень лет двадцати пяти. Сын? Вряд ли: он в Канаде, не успел бы добраться. Племянник? Впрочем, какая разница?
Через десять минут над могилой вырос холмик земли, утонувший в цветах и венках с траурными лентами. «Николаю Здановичу от соседей...», «Память от жены и сына...»По дорожкам кладбища люди потянулись к ожидавшим их двум ветхим «пазикам».
Алла вышла из-за памятника и направилась к женщине.
— Простите...
Та подняла на нее удивленные и какие-то бесцветные глаза.
— Меня зовут Алла. Алла Максакова. Может быть, Ник... то есть Николай Владимирович говорил ...
— Так это вы? — сухо произнесла женщина. — То-то я думаю, где он стал пропадать? Вот, значит, к кому он бегал...
Она окинула Аллу изучающим взглядом, потом недоуменно хмыкнула: увиденное, вероятно, не произвело на нее особого впечатления.
— Ну и что вы хотите?
— Ничего... вернее, понимаете, Николай... Владимирович писал стихи... у него осталась папка...
Произнося эту фразу, Алла почему-то испытала чувство ни с чем не сравнимого унижения и с опозданием пожалела, что вообще затеяла все это.
— Понимаю, — оборвала женщина, — вам нужна папка с его стихами. Надо же, какую романтическую натуру встретил Николай на старости лет! Ну да, конечно, родство душ и все такое! Куда мне, училке химии, до поэтов! А то, что он не работал много лет и жил на мою зарплату, этот ваш поэт, вы знаете? На гитаре бренчать, конечно, легче! А сколько получает учитель в средней школе, вам известно?
— Но... но он просто не мог найти работу по своей специальности, — возразила Алла, с досадой отметив, что ввязывается в бессмысленную дискуссию. — Потому он и уехал в Пакистан. Если бы...
Господи, да как они могли прожить вместе столько лет?! Это же обыкновенная выпускница педфака, отдававшего в те времена предпочтение абитуриентам из сельской местности!
Наверное, эти мысли ясно читались на ее лице, потому что Зданович смотрела на нее уже с нескрываемым отвращением.
— Тетя Наташа, пойдемте, — молодой человек потянул женщину за руку, неприветливо глядя на Аллу.
— Так что насчет?..
— В общем так: не дам я вам никаких стихов! — отрезала вдова.
— Но... ведь вам они не нужны.
— Не нужны. Но и вы ничего не получите!
Осуществив свою маленькую месть, Наталья Зданович гордо расправила плечи и, стряхнув руку племянника, зашагала по дорожке кладбища.
17
Когда повозка, наконец, остановилась, горизонт уже тронули первые лучи восходящего солнца.
Проснувшись от резкого толчка, Николай какое-то время не мог сообразить, где находится, и бессмысленно смотрел в светлеющее небо. Потом события предыдущего дня стали фрагментами возникать в его мозгу, как изображение на фотобумаге, брошенной в ванночку с проявителем: Мусса, выводящий его во двор, дымовые шашки, атака спецназа, бегство...
Зданович вытер рот грязной тряпкой, служившей ему платком, и вдруг обнаружил, что она потемнела. Кровь? Раньше этого не было. Он уже много дней чувствовал слабость, разбитость во всем теле, боль в груди... Но крови не было. У него начала идти горлом кровь, что это может значить? Что-то с легкими? Или с желудком? Или все вместе?
Он услышал невдалеке негромкий разговор. Схватился за борт повозки, приподнялся и увидел ветхие беспорядочно разбросанные домики у подножия перерезанных расщелинами и трещинами гор — еще более бедные и убогие, чем в той деревне, где их держали прежде. Распряженный осел щипал невдалеке клочки редкой высохшей травы. Где-то протяжно и низко замычал буйвол.
Мусса стоял в группе вооруженных бородачей, опоясанных патронташами и пулеметными лентами.
— Эй, русский, вставай! — голос пака,несмотря на бессонную ночь, был на удивление бодрым.
Николай сунул окровавленную тряпку за пазуху, осторожно перелез через борт и опустил ноги на каменистую землю. Колени дрожали, и он чувствовал, что стоит ему отпустить край повозки — ноги его подогнутся, и он упадет.
Пакинасмешливо и с какой-то брезгливостью рассматривали его. Сволочи! Как ему не хотелось показать перед ними свою слабость! Один произнес что-то вполголоса, и все расхохотались.
— Он говорыт, хорошо, что сычас нэт ветра! — с издевкой перевел Мусса. — А то тебя унесло бы в горы!