Помпеи
Шрифт:
Чтобы добиться угодной его сердцу роскоши, Амплиат использовал самые современные технические достижения, наилучшие материалы и искуснейших ремесленников Рима. В купол лакониума — парильного отделения — были вставлены неаполитанские стекла в палец толщиной. Полы, стены и потолки были полыми, и в бане была устроена мощная печь, способная нагреть эти полости настолько, что купальщики исходили бы потом, даже если на улице лежал бы снег. Здание было построено с таким расчетом, чтобы выдержать землетрясение. Вся водопроводная арматура — трубы, решетки, вентили, краны, запорные краны, насадки душа, даже ручки для смыва в отхожем месте! — все
Аттилий невольно восхитился дальновидностью этого человека. Амплиат с такой гордостью демонстрировал ему свое детище, как будто рассчитывал на крупные финансовые вложения с его стороны. По правде сказать, если бы у аквария было хоть что-нибудь — если бы он не отослал почти все жалованье в Рим, матери и сестре, — он вполне мог бы отдать Амплиату последние деньги. Ему никогда еще не встречался человек, обладающий таким даром убеждения, как Нумерий Попидий Амплиат.
— И когда вы планируете закончить?
— Пожалуй, через месяц. Мне еще нужно привлечь к делу плотников. Сделать полки, кое-какие шкафы. Еще я подумываю настелить деревянные полы в раздевалке. Наверное, возьму для этого сосну.
— Не надо, — сказал Аттилий. — Возьми лучше ольху.
— Ольху? А почему?
— Она не гниет от воды. Я бы использовал сосну — или, может, кипарис — для заслонок. Но нужно брать сосну из хорошо освещенных низин, и ни в коем случае не с гор. Особенно — в заведении такого класса.
— А что бы ты еще посоветовал?
— Используй только древесину, заготовленную осенью — и ни в коем случае не весной. Весной деревья беременны, и древесина их слаба. Для скреп нужно брать хорошо высушенную оливу — ее хватит на столетие. Но ты, наверное, и сам все это знаешь.
— Отнюдь. Да, правда, — я много строю. Но я никогда особо не разбирался ни в дереве, ни в камне. В чем я разбираюсь, так это в деньгах. Деньги хороши тем, что не зависят от сезона. Они плодоносят в любое время года.
Амплиат расхохотался над собственной шуткой и повернулся, чтобы взглянуть на аквария. Его внимательный взгляд почему-то внушал Аттилию беспокойство; он постоянно перемещался, как будто Амплиат непрерывно осматривал собеседника с головы до ног. И Аттилий подумал: нет, ты разбираешься не в деньгах, а в людях, в их сильных и слабых сторонах. В том, кого лучше умаслить, а кого припугнуть.
— А ты, акварий? — спокойно поинтересовался Амплиат. — В чем разбираешься ты?
— В воде.
— Что ж, это тоже важно. Вода не менее ценна, чем деньги, — если не более.
— Что, вправду? Тогда почему я не богач?
— Возможно, ты им еще будешь. — Амплиат произнес это непринужденно, как бы между прочим, и позволил реплике на миг зависнуть в воздухе, прежде чем продолжил: — Акварий, ты никогда не задумывался над тем, как занятно устроен мир? Когда эти бани заработают, я наживу на них состояние. А потом пущу его в ход, чтобы нажить еще одно состояние, и еще. Но без твоего акведука я никогда не смог бы построить свои бани. Однако! А ведь это мысль! «Без Аттилия нет Амплиата».
— Все правильно. Только акведук не мой. Его построил не я, а император.
— Да, верно. И обошлось это по два миллиона за каждую милю! «Незабвенный покойный Август» — существовал ли когда-либо на свете человек, больше заслуживавший обожествления? Лично я ценю божественного Августа куда
Амплиат принюхался.
— От этой краски у меня уже заболела голова. Пошли, я лучше покажу тебе, что я собираюсь устроить на этом участке.
И они двинулись обратно. Теперь через большие открытые окна лились потоки солнечного света. фрески на противоположной стене заиграли красками, и боги казались совсем живыми. И все-таки что-то невольно наводило на мысль, будто пустые комнаты населены призраками — то ли их дремотная неподвижность, то ли пыль, плавающая в столбах света, то ли воркование голубей на строительной площадке. Один голубь, похоже, залетел в лакониум и теперь никак не мог найти дорогу назад. Хлопанье крыльев под куполом раздалось так внезапно, что у инженера екнуло сердце.
Пронизанный светом воздух двора от жары казался почти что твердым, словно стекло, но Амплиат словно не замечал этого. Он легко взобрался по открытой лестнице и ступил на небольшую плоскую крышу. Оттуда открывался прекрасный вид на его маленькое царство. Амплиат принялся расписывать, какой замечательный здесь будет двор. Он сообщил, что собирается засадить его платанами, чтобы те давали тень. Он рассказал про эксперименты с подогревом воды для открытого бассейна. Он похлопал по каменному парапету.
— Вот моя первая собственность. Я купил этот участок семнадцать лет назад. Если я тебе скажу, какие копейки я за него заплатил, ты просто не поверишь. Но имей в виду — после землетрясения тут почти ничего не осталось — разве что стены. Мне тогда было двадцать восемь лет. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я чинил, сдавал в аренду, покупал, опять сдавал в аренду... Некоторые из этих старых домов времен республики были огромны. Я разделил их на части и поселил в них по десять семей. С тех самых пор я и тружусь на этом поприще. Знаешь, что я тебе скажу, друг мой? Нет более надежного вложения капитала, чем собственность в Помпеях.
Он прихлопнул муху, севшую ему на шею, и оглядел раздавленное тельце. Потом выбросил. Аттилий представил, каким Амплиат был в молодости: жестокий, энергичный, беспощадный.
— Это тогда Попидий освободил тебя? Амплиат искоса взглянул на аквария. Как он нистарался держаться приветливо и любезно, глаза его выдавали.
— Если ты думал оскорбить меня этим, акварий, то можешь больше не пытаться. Всем известно, что Нумерий Попидий Амплиат рожден рабом и что он этого не стыдится. Да, я получил свободу. Я был освобожден по завещанию моего хозяина, когда мне было двадцать лет. Луций, его сын — ты только что видел его, — сделал меня своим управителем. В те времена я при случае взыскивал долги для одного старого ростовщика по имени Юкунд, и он многому меня научил. Но я никогда бы не разбогател, если бы не землетрясение.
Богач с нежностью посмотрел в сторону Везувия. Голос его смягчился:
— Одним февральским утром оно пришло со стороны горы, словно порыв подземного ветра. Я видел, как оно приближается, как качаются деревья. А когда оно прошло, город лежал в руинах. И уже не имело значения, кто был рожден рабом, а кто — свободным. Город опустел. Можно было часами бродить по улицам и не встретить ни единой живой души — только трупы.
— И кто же руководил восстановлением города?
— Никто! Это-то и было самым позорным. Все богачи тут же сбежали в свои сельские поместья. Они были убеждены, что за первым землетрясением последует второе.