Потапыч
Шрифт:
Миха предположил, что она просто не вовремя попалась вчера кому-то на глаза и девчонку запомнили.
Глюкер парировал тем, что мы все вчера попались на глаза, и каждый исключительно не вовремя. И с этим трудно было спорить. А что тут скажешь, если он прав?
На самом деле просто фамилия тихой стояла первая в списке детей на этаже. Но об этом мы узнали гораздо позже.
После обеда нас разогнали по палатам и объявили сон-час. А сразу после этого из палаты вызвали Глюкера и тоже куда-то увели.
Мы с Мишкой сбились перед столом и провожали его с такими лицами, будто уже не надеялись
И на этом безумие только начиналось.
Минут через пятнадцать-двадцать — не больше — после того, как увели толстого, в больницу нагрянули санинспекция, Роспотребнадзор и ещё какие-то ребята в костюмах химзащиты.
Сначала они с крайне деловым видом перевернули весь этаж в поисках каких-либо следов насекомых или грызунов и, разумеется, ничего не нашли. Мы знали как минимум об одном железном доказательстве присутствия здесь крыс — перекушенный провод телевизора. Но телик таинственным образом исчез из игровой и по официальной версии отправился на ремонт после повреждения кинескопа. Что кто-то перегрыз сетевой кабель, врачи, все до одного, отрицали.
Инспекторы переговорили с нами. Разумеется, за неимением поблизости наших законных представителей, в присутствии лечащего врача. Который смотрел так, что было страшно говорить о тех, кто жил в стенах, и мы в основном ограничились рассказами о неких звуках, природа которых нам неизвестна. Про тараканов, что разгуливали в палате девчонок, вообще не сказали ни слова.
Самым жутким был момент, когда допрашивали Миху (а иначе и не назвать), в стене пронеслось несколько тварей с ужасным, пронзительным писком. Никто из взрослых и ухом не повёл.
Мы с Михой красноречиво переглянулись.
Взрослые их в упор не слышат, а значит, это точно никакие не крысы.
Когда привели Глюкера, то забрали меня.
Оказывается, после вчерашней истерии к нам в больницу нагрянул психотерапевт или психиатр — всегда путал этих товарищей — и теперь допрашивал всех нас, чтобы разобраться в происходящем. Однако ощущение складывалось такое, что его интересует всё, кроме вчерашней ночи.
Например, этот умник подробнейшим образом расспрашивал меня о детских страхах. В смысле о том, чего я боялся лет в семь-восемь. О том, какие у меня отношения с родителями, хватает ли их внимания и есть ли родные братья и сёстры. А дальше пошло про сверстников и так далее.
Короче, судя по вопросам, этот дяденька не допускал даже мысли о том, что санинспекция приехала не зря.
Какие выводы он там сделал, допросив всех нас, — фиг знает.
После психиатра был нарколог. Он взял какие-то мазочки, проверил вены и выдал прозрачную баночку для мочи. Потом записал мои данные и выпнул вон.
Дальше меня привели на энцефалограмму. Там была очередь, и меня посадили седьмым. Все были ребята с нашего этажа — Глазкова, Маслов и Тим, но с ними я практически не общался. Поэтому почти всё время, пока не пришёл мой черёд, я ни о чём и ни с кем не говорил. Но это не значит, что ничего не узнал.
Очередь — странная штука. Пока ты в ней, время как будто начинает медленно растягиваться, как тянется пожёванная резинка STIMOROL между кроссовкой и асфальтом.
Конечно, сегодня речь могла идти только об одном: о проверках и расследованиях, которые постигли больницу и в особенности наш этаж как зачинщика беспорядков.
Ребята сидели и играли кто во что на телефонах и при этом сонно переговаривались. Какая-то девица в конце коридора громко ругалась с мамой по поводу своего поведения.
Короче, я узнал, что на самом деле первого к психиатру отвели Хали-Гали, и было это ещё до обеда. А чтобы как можно дольше сдержать слухи о приезде специалистов, нас нарочно держали в палатах, ограничив тем самым и общение. Правда, забрать у всех мобильники или побоялись, или просто не додумались, и, оказывается, только наша палата в итоге ни о чём не знала — остальные между собой как-то разобрались.
Хали-Гали разбил свой телефон ещё на прошлой неделе и никак не мог с нами связаться, а с остальными пацанами из его палаты мы не особо-то общались. Девчонки из четвёртой, видимо, всё ещё дулись на нас — теперь уже всей компанией, — а вот почему молчала седьмая палата? Почему Катя ничего мне не сказала? Даже не намекнула, зараза.
А я уж было решил, что семь — и в самом деле счастливое число.
Ещё, подслушивая разговоры из нашей очереди, я узнал, что новенькая с игрушечным медведем этой ночью ревела, как ненормальная. А из тринадцатой палаты раздавались такие звуки, будто кто-то изо всех сил пытается разломать койку. Это тоже было интересно, зачем бы девчонке разносить собственную кровать? Чтобы использовать её потом как оружие?
Я уже представил себе, как новенькая выламывает металлическую ножку и разбивает ею лоб полицейского, когда тот открывает дверь, но в этот момент меня пригласили в кабинет. И когда я заходил, то краем уха услышал, что завтра безумную девицу наконец-то выписывают и переводят куда-то, а куда, я уже не расслышал, потому что за мной захлопнулась дверь.
3
В общем-то, тот день показался нам всем очень длинным. К вечеру все уже потеряли счёт должностным лицам, с которыми приходилось разговаривать и по сотому кругу объяснять одно и то же, как будто они все сговорились подловить нас на несоответствии. Короче, на вранье.
Все устали настолько, что ещё до ужина никому ничего не хотелось. И когда я говорю «все», то имею в виду именно всех, кто в тот день находился в больнице, включая всякие компетентные органы. Даже собак, которых приводили кинологи для поиска всяких запрещённых вещей.
Конечно, ничего такого у нас не нашлось, потому что дураков не было.
Собственно, я про то, что часам к шести-семи вечера мы выдохлись и лежали трупами на своих кроватях, которые, к слову, так и не успели поставить на место, и теперь они торчали на середине палаты, как бревно в глазу.
Нам ничего не хотелось, и было лень даже моргать лишний раз.
— Хос-спадя, — протянул Глюкер, — неужели этот дурдом закончился?
— Походу, — буркнул Миха.
— А кто-то говорил, что обращаться ко взрослым — плохая идея, — я не мог упустить случая, чтобы подколоть парней.