Потерять и найти
Шрифт:
«Ничего не бывает каким-то одним, – подумала Милли. – Все всегда и одно, и другое».
Например, она не желала прощаться со Стеллой, но хотела уехать с Карлом и Агатой; расстроилась, что папа умер, но была рада, что у него ничего больше не болит; любила маму и ненавидела ее тоже. А разве можно так: любить и ненавидеть одного человека? А если ты любишь его больше, чем ненавидишь, он тебя простит? Разрешит тебе себя найти?
Милли убрала бинокль, откинулась на спинку сиденья и оглядела просторы за окном. Казалось, ни у чего в мире нет конца и нет начала.
По
– Прошу прощения, – вежливо-превежливо обратилась к ней Милли. – А когда мы приедем в Мельбурн? Мне нужно туда через два дня.
Тетенька доброжелательно ей улыбнулась.
– Знаю, моя милая, – сказала она, – путь неблизкий. – Она достала из кармана шоколадку с коалой на обертке и протянула Милли. – Держи.
Та строго взглянула на шоколадку, а потом снова посмотрела на тетеньку и повторила:
– Мне нужно туда через два дня.
– Я тебе раскраску принесу, – засмеялась тетенька и ушла.
Милли развернула шоколадку и впилась коале в лапы. Тут из громкоговорителя послышался мужской голос:
– Доброе утро, дамы и господа! Если вы присоединились к нам в Калгурли, то добро пожаловать на поезд «Индиан-Пасифик». Надеемся, вы останетесь довольны поездкой. По дороге я буду не только делать объявления, но и рассказывать о нашей с вами замечательной стране. Скоро мы проедем по равнине Налларбор. Слово «Налларбор» имеет латинское происхождение и означает «нет деревьев». Тут растут солянка и лебеда – кустарники, устойчивые к засухе и соленой почве. Эта равнина – самый большой в мире цельный массив известняка, который в два раза превосходит Англию в размере. Ему около двадцати – двадцати пяти миллионов лет. Раньше здесь было море, поэтому состоит известняк в основном из ракушек.
Милли прижалась лицом к стеклу.
– Значит, вот какое у моря дно, – пробормотала она.
Надо Стелле рассказать.
Милли отложила эту мысль на полку «Вспомнить попозже».
За соседним столиком сидел мальчик, ее ровесник, и читал комикс. На обложке журнала красовался человек в накидке: одна рука вверх, другая держит кого-то под мышкой; на запястье прибор с кнопками и лампочками; под ногами здание в огне, а в волосах ветер.
Милли посмотрела на папин пивной чехол у себя на руке и представила, как летит в накидке по вагонам, мчится у пассажиров над головами и выручает всех из беды. А потом как рванет из поезда! – и прямиком в Мельбурн. Мама такой хорошей девочке точно все простит.
Тут над комиксом возникли глаза мальчика, и Милли встретила их испытующий взгляд. Тогда она выскользнула в вагон-ресторан первого класса…
И беру я яблоко
Сначала поняли, мол,
Как это
Новая Шотландия?
…и умыкнула оттуда белую скатерть.
Из рюкзака Милли достала свой Похоронный пенал, толстым черным
Милли наблюдала, как тетенька неподалеку аккуратно красит губы. Когда та отвлеклась, девочка выудила помаду у нее из сумки.
– Одолжу ненадолго, – прошептала Милли.
Помадой она оставила свое послание на окнах, зеркалах в туалете и на всех столешницах вагона-ресторана. Никто ничего не заметил.
Милли шла из вагона в вагон и чувствовала, как белая накидка развевается у нее за спиной, а сапожки мягко пружинят по полу. На Милли смотрели все пассажиры, а она улыбалась им так, словно могла весь мир зарядить электричеством.
Ускорив шаг, она подняла руку и сжала ладонь в кулак.
Старушка неподалеку коснулась сиденья рукой, будто представляла, что на нем кто-то только что сидел и оно еще теплое. Милли опустилась на колени и незаметно к ней подползла.
– Однажды вы умрете, – сказала она.
Старушка посмотрела на нее и похлопала по голове.
– Ох, надеюсь, моя милая.
На полу вагона-гостиной девочка причесывала куклу.
– Однажды ты умрешь, – склонившись над ней, сообщила Милли.
Девочка даже не подняла головы.
– Сама ты умрешь.
– Знаю, – ответила Милли.
В другом вагоне папа кормил малыша и пытался успокоить двух своих драчливых сыновей.
– Однажды вы все умрете, – важно произнесла Милли, вознеся над собой пивной чехол.
Папа попытался закрыть детям уши.
– Иди отсюда! – шикнул он.
Мама, читавшая журнал неподалеку, закатила глаза:
– Это же просто ребенок, Джерард.
– Ага, Чарльз Мэнсон тоже когда-то был ребенком!
Милли двинулась прочь.
– Я не просто ребенок, Джерард, – прошептала она на прощание.
В коляске лежал младенец. Милли дала ему обхватить свой палец и наклонилась поближе.
– И ты тоже умрешь, – прошептала она.
Малыш улыбнулся ей, пукнул и снова улыбнулся.
– У этой девочки крыша поехала.
– Ага.
Милли наткнулась на комнату с табличкой: «Дерек Фонтлерой – главный проводник» – и распахнула дверь. За столом сидел мужчина и, держась за голову, разговаривал по телефону.
– Не могу, пап, я работаю! Господи, это и есть настоящая работа!.. Ну тогда спроси у своего любимчика!.. Правда, говорю же!.. Не вешай трубку! Пап! Пап! Черт…
На окне против его кабинета Милли написала помадой: «НИЧЕГО СТРАШНОГО» – и буквы будто вспорхнули над горизонтом.
Милли забралась под стол в вагоне-ресторане.
Каждый из-за чего-то грустит, только кто-то это показывает, а кто-то – нет; кто-то только начал грустить, а кто-то грустит уже давным-давно. И от самой мысли, что помочь надо всем, на душе становилось тяжко.