Проклятие
Шрифт:
— Ваш чай, мисс, — пропищал крохотный эльф.
Обуреваемая праведным гневом Гермиона шарахнулась от домовика, чая и Драко, одарив последнего взглядом, в который вложила всю неприязнь, на которую была способна.
— Присаживайтесь, мисс, — насмешливым тоном произнес Малфой, — Сэмми очень старался, он обожает гостей.
— Я не за этим пришла! — рявкнула на Драко (но ни в коем случае не на эльфа, нет!) Гермиона, вызвав возмущенное ворчание домовика, прежде чем тот исчез с легким хлопком.
— А зачем же?
Она помолчала, презрительно разглядывая Малфоя, прежде чем наконец
— Помочь. Но после того, что я узнала, не уверена, что все еще хочу этого.
Тон, которым Гермиона произнесла последнюю фразу, Драко очень не понравился. Когда тебя ненавидят и советуют отправиться далеко и надолго — это одно, он привык. А вот когда тебя презирают и дают понять, насколько ты в глазах говорящего жалок — другое. И этого в определенные периоды жизни Малфою хватило сполна.
— И что же, позволь спросить, заставило тебя сомневаться? — слегка прищурившись, спросил Малфой, хотя ответ знал прекрасно.
— То, что ты ничуть не изменился, — отчеканила Грейнджер. — Как я вообще могла купиться? Ты все такой же лицемер, использующий людей ради своей выгоды, не заслуживающий ни жалости, ни сострадания, ни тем более — помощи!
Гермиона перевела дыхание, глядя на стиснувшего челюсти Малфоя.
— Это низко даже для тебя! Я несусь сюда, чтобы спасти твою двуличную задницу, а ты играешь чужой жизнью, ссылаясь на то, что она маггл! Будто это делает ее не живым человеком, а мусором под ногами таких как ты!
Драко мрачнел, слушая поток грейнджеровских возмущений. Кто она такая, чтобы отчитывать его?
Наконец волшебница прервала гневные излияния, и наступила немая пауза, во время которой бывшие однокурсники испепеляли друг друга тяжелыми взглядами. От слизеринца не укрылось, что девушка крепко сжала палочку.
— Какая же ты дура, Грейнджер, — скривился Драко.
Как можно быть такой умной и тупой одновременно? Малфой был уверен, уж она-то способна его понять, ведь если правда то, что он слышал о ее родителях, Грейнджер по собственному опыту должна знать, что чувствуешь, когда рядом нет ни одного по-настоящему близкого человека, и на какие отчаянные поступки это порой толкает.
— Зачем ты наложил на нее заклинание воли? — настойчиво спросила Гермиона.
— Чтобы развлекаться с ней на пару с домовиком! — огрызнулся Малфой, — А потом я бы запытал обоих до смерти и закопал в саду. Старинная забава чистокровных, ты не знала?
Бурные чувства — плохие советчики. Гермиона отчаянно пыталась прийти в себя, чтобы трезво оценивать ситуацию. Гневная мысль о том, что Малфой использует Империус забавы ради, уже не казалась такой очевидной. То, как он ощетинился от обвинений… Что если за напускным равнодушием и фарсом скрывается что-то в разы более серьезное? А едкий сарказм и обидные шпильки — не только мерзкий характер, но и способ самозащиты, возможность замаскировать уязвимые места и болезненные темы, коих у него должно быть предостаточно.
Если задуматься, кто сейчас Драко Малфой?
Очень неоднозначный совсем еще молодой человек, который бежит и скрывается неизвестно от чего и почему, и (по всей видимости) единственная живая душа, которой он небезразличен — домой эльф.
Грейнджер, ухватившись
Драко ненавидел ее сейчас почти так же, как в школе. За грубое напоминание, каким жалким и пропащим его считают все, кто был на “правильной стороне”.
— Малфой, — осторожно начала Гермиона, — ты же понимаешь, что это все ненастоящее?
— Ни слова больше, — прошипел он.
— Империус не выход, — не останавливалась Грейнджер.
Драко, неестественно собранный и прямой, не пошевелился, застыл словно неживой. Если бы только взглядом можно было убивать!
— Не смей, — процедил он.
— Что ты ей велел? Спать с тобой? Делать вид, что между вами что-то есть?
Гермиона сделала пару шагов, сокращая расстояние между ними. Интуитивно ей хотелось поддержать, обнять, пожалеть, но это было бы возможно только в том случае, не будь здесь одного, но очень значительного “если”.
Если бы это был не Драко, а кто-то другой, гораздо более понятный и простой.
Малфой же — мечта психоаналитика. Ядерная смесь из комплексов, эгоизма, временами даже эгоцентризма, сомнительных моральных принципов и черт знает чего еще. Но при всем этом, каким-то образом ему все же удавалось производить впечатление не напрочь конченого мерзавца, а эдакой гусеницы-переростка, которая хоть и выглядит как отвратительная мохнатая зараза, но все же имеет приятный оттенок и внушает надежду, что однажды превратится в прекрасную бабочку. Хотя, стоило признать, эта бабочка немного подзадержалась в своей первой ипостаси.
Поэтому Грейнджер, сделав несколько шагов к Малфою, остановилась, пресекая свою идею о крепких целительных объятьях на корню. Где-то на периферии сознания она всегда понимала, что избалованный, острый на язык мальчишка — лишь вершина айсберга. Драко оказался многогранным человеком с таким непонятным для нее характером, каких Гермионе еще не доводилось встречать, и она никак не могла предугадать, что же ждет ее за очередным “поворотом”.
— Зачем пришла, Грейнджер? — просто спросил Драко.
Вместо упрямого молчания или наоборот — тотальнейшего эмоционального армагеддона, он привычно-лениво задал обычный вопрос. И если бы не взгляд, которым он прожигал ее, не крепко сжатые в кулаки ладони и неестественная натянутость во всем его образе, можно было бы вообще усомниться в существовании случившегося минутами ранее диалога.
Гермионе казалось, что прими она сейчас игру, которую навязывает ей Малфой, игру, главным условием которой было игнорирование случившегося, она упустит что-то очень важное. Упустит возможность хоть на дюйм подтолкнуть Драко к свету, который, почему-то она не сомневалась в этом, в нем еще не угас окончательно. Поэтические бредни никогда не были свойственны ее опирающейся на доводы разума натуре, но сейчас Малфой представлялся ей именно таким — человеком, который поддался тому, что есть в каждом из нас — своему темному “я”. И теперь топтался на месте, увязая все глубже, и в силу своей слабости или нерешительности игнорировал возможность ухватиться за лучшую свою половину, которая все еще маячила где-то на задворках его личности.