Пропавший легион
Шрифт:
Проходя мимо трибуна, Туризин Гаврас метнул на Марка взгляд, который тот легко понял. Хищные мысли Туризина были просты — он хотел воевать с Каздом, а Скаурус проложил ему путь, и потому Марк высоко поднялся в его глазах.
Маврикиос был куда сложнее. Он сказал что-то Скаурусу, но вой толпы унес его слова, и Марк не расслышал их. Сообразив это, Император с досадой пожал плечами и продолжил свой путь к роструму. Гаврас задержался на несколько секунд, пока его свита, носители зонтов и прочие не подошли ближе.
Когда нога императора коснулась деревянных
Император внимательно оглядел толпу, наблюдая за людьми, которые постепенно усаживались на длинные скамьи. Римлянин подумал, что нечего и надеяться, будто речь Императора услышат все присутствующие, но он ничего не знал о чудесах акустики, созданных видессианскими мастерами в этом Амфитеатре. Из центра арены можно было говорить так, что все, как бы далеко они ни находились, могли слышать голос.
— Я не мастер красиво говорить, — начал Император, и Марк улыбнулся, вспомнив, что примерно теми же словами и он начинал свою речь на лесной поляне в Галлии. — Я вырос среди солдат, — продолжал Маврикиос, — и провел всю свою жизнь в армии. Я научился ценить солдатскую честность и откровенность. За красивыми речами далеко ходить не надо, — он махнул рукой в сторону своих чиновников. Толпа удовлетворенно хмыкнула.
Повернув голову, Скаурус увидел, как Варданес Сфранцез недовольно поежился. Но Император не стал развивать сваю мысль. Он знал, что ему необходимо добиться полного единства в этой разобщенной стране и потому заговорил о том, что было всем ясно и понятно.
— В столице, — сказал он, — мы счастливы. Здесь мы в безопасности, хорошо питаемся, защищены флотом и могучими стенами. Большинство из нас живет в этом городе давно. Вы пустили здесь корни, вы не можете пожаловаться на свою жизнь.
Марк подумал о Фостисе Апокавкосе, который медленно умирал от голода в трущобах Видессоса. «Ни один Император, — подумал трибун, — даже такой, как Маврикиос, не сможет знать о всех бедах своей страны. Но кое-что ему все же известно». Император продолжал:
— Жители западных провинций, там, за проливом, завидуют нам. Уже семьдесят лет яд Казда сочится в наши земли. Он сжигает наши поля, убивает наших крестьян, захватывает и морит голодом наши деревни и города, оскверняет жилища нашего бога. Мы сражались с приверженцами Скотоса везде, где только могли. Но они как саранча: на место каждой издохшей твари рождаются две новых. Их посол сплел свою паутину в самом Видессосе. Авшар Проклятый не сумел в честном поединке одолеть солдата Империи и начал вязать сети подлости и обмана. Он подослал заколдованного человека, как ядовитую змею в ночи, чтобы умертвить того, кого он не смог убить в открытом бою.
Толпа, к которой он обращался, низко, гневно загудела, словно земля перед землетрясением.
— Когда же его преступление раскрылось, этот зверь из Казда удрал, как трус, прикрывая свои следы грязным, богопротивным колдовством. И снова он убивал, и снова он убивал не своими руками. — На этот раз ярость толпы улеглась не сразу.
— Достаточно, говорю я вам! Достаточно! Слишком часто Казд нападает на нас и не слишком часто получает отпор. Их бандам нужно дать хороший урок. Да, мы терпеливы со своими соседями, но мы памятливы на преступления. И злодеяния Казда лежат далеко за гранью, до которой можно прощать!
Последняя фраза почти утонула в гневных воплях разъяренной толпы. Марк подверг речь Императора критическому анализу и не нашел в ней изъянов. В душе он восхищался даром Маврикиоса, который от слова к слову вырастил в душах людей гнев, подобно тому как каменщик возводит здание из кирпичей — ряд за рядом. Его откровенность была для толпы эффектным новшеством.
— Война! — заревел Амфитеатр. — Война! Война!
Слово отдавалось эхом и раскатывалось по Амфитеатру, как дикий перезвон колоколов. Император позволил людям покричать всласть. «Возможно, он наслаждается, видя, как объединяется его народ», — решил Марк. Он использовал всеобщую ненависть к Казду, чтобы преодолеть сопротивление бюрократов, которые постоянно ставили ему палки в колеса.
Наконец император поднял руки, и люди медленно успокоились.
— Благодарю вас, — сказал он собранию. — Вы поддержали меня в том деле, которое было правым в любом случае. Время полумер прошло. В этом году мы ударим всей силой. Я сам поведу войска. В следующем году Казд уже не причинит нам беспокойства!
Последние приветственные крики — и арена опустела, но люди все еще в возбуждении переговаривались. Когда наконец Император пошел к выходу, стражники тоже позволили себе немного расслабиться.
— Ну, что ты думаешь об этом? — спросил Скаурус Гая Филиппа, когда они или к казарме.
Старший центурион почесал свой шрам на щеке.
— Он совсем не так глуп, в этом нет сомнения. Но до Цезаря ему далеко.
Марк согласился с ним. Да, речь Императора зажгла толпу, что правда, то правда. Но разгорячить народ и убедить в своей правите оппозицию — это слишком разные вещи. Театральные действа ничего не значили для таких холодных расчетливых людей, как Сфранцез.
— А кроме того, — неожиданно добавил Гай Филипп, — глупо говорить о своих триумфах до того, как ты их получил.
«И в этом, — подумал трибун, — старший центурион был, как всегда, прав».
7
— Какой-то намдалени ждет тебя у дверей, — доложил Фостис Апокавкос утром второго дня после объявления императором войны. — Он сказал, что его зовут Сотэрик, чей-то там сын.
Это имя ничего не говорило Марку.