Пропавший легион
Шрифт:
— Ты был бы куда большим моим должником, если бы я не встретил Хемонда тем утром, — горько сказал Марк. — Ты не должен мне ничего — скорее, я обязан вам. Из-за нашей встречи с Хемондом мой друг мертв, прекрасная женщина стала вдовой, мальчишка, о существовании которого я и не подозревал, осиротел. И ты еще говоришь о каком-то долге?
— Наш дом навеки в долгу у тебя, — повторил Сотэрик, и Марк понял, что обязан принять это независимо от обстоятельств. И он развел руками, показывая, что соглашается, но через силу. Сотэрик кивнул, и
— Я имею кое-какое влияние среди наших солдат и потому говорю от имени всех нас. Мы наблюдали за вами на полевых занятиях. Вы и наши братья-халога — единственные, кто, как вам известно, предпочитают сражаться в пешем строю. Но ваша тактика куда более совершенна. Как ты думаешь, можете ли вы показать нам ваши приемы боя? Мы, правда, предпочитаем лошадей и рождаемся прямо в седле, это правда, но бывает, что приходится сражаться пешими. Что ты на это скажешь?
Трибун с большим удовольствием согласился.
— Мы тоже, в свою очередь, сможем кое-чему научиться у вас, — сказал он. — Ваши воины храбры, они хорошо вооружены, и к тому же это самые дисциплинированные солдаты из всех, которых я здесь видел.
Сотэрик опустил голову, принимая комплимент. Через несколько минут, обсудив все детали, римлянин и намдалени договорились об удобном для обоих дне и о численности солдат — по триста с каждой стороны.
— А что мы поставим на кон? — спросил Сотэрик.
«Не в первый раз уже намдалени выдают свою страсть к азартной игре», — подумал Марк.
— Лучше всего, чтобы ставка была невысока. Слишком сильный азарт в бою ни к чему, — сказал он и, подумав несколько секунд, добавил: — Как тебе понравится такое предложение: проигравший угощает победителей в своей казарме. Это подходит?
— Отлично, — улыбнулся Сотэрик. — Это даже лучше, чем деньги, потому что, — клянусь ставкой на Фоса против Скотоса! — римлянин, ты мне нравишься.
Эта клятва удивила Марка. Но потом он вспомнил замечание Апсимара о вере намдалени, которые считали, что, хотя исход битвы между Добром и Злом и предопределен, человек все же должен время от времени подбадривать светлые силы своими ставками. Неудивительно, что при подобных религиозных воззрениях люди Княжества так пристрастились к азартным играм.
Сотэрик допил свое вино и уже собирался уходить, но вдруг вспомнил еще о чем-то и остановился.
— Совсем забыл… Я ведь должен передать тебе… — медленно начал он. И молчал после этого так долго, что Марк напомнил ему:
— Ты, кажется, хотел что-то сказать?
Островитянин удивил Марка своим ответом:
— Вообще-то поначалу я не хотел этого делать… Но я уже говорил тебе, вы, римляне, и ты в том числе, не такие, какими я вас себе представлял. Поэтому я все же скажу. Это касается
Одного этого имени было достаточно для того, чтобы Марк превратился в слух. Он не знал, чего ему ожидать, и попытался скрыть свое волнение под маской вежливости. Сотэрик продолжал:
— Она просила сказать, если я сочту нужным, что не считает тебя виноватым в трагедии. Долг нашей семьи перед тем, кто принес ей меч, распространяется и на нее.
— Она очень добра, и я навсегда останусь благодарен ей за это, — сказал Марк от всей души. Если бы Хелвис через несколько дней после гибели мужа возненавидела его, то все было бы чересчур просто.
На учениях римляне показывали чудеса смелости и выучки: каждый хотел войти в число тех трехсот, которые сойдутся в бок с намдалени. Другого Марк и не ожидал. Отобранные счастливцы были лучшими легионерами Марка. То, что трибун выбрал именно их, доверив им честь легиона, наполняло солдат гордостью. В учебных боях в Имбросе стало ясно, что они были лучшей пехотной частью Империи. Теперь им предстояло доказать это снова — уже в столице.
— Надеюсь, ты не отстранишь меня от этого боя только потому, что я не сражаюсь в строю? — заметно нервничая, спросил Виридовикс, когда они возвращались в свои казармы.
— У меня даже и мысли такой не было, — заверил его трибун. — Если бы я только попытался сделать это, ты бы набросился на меня с мечом, а? Лучше испытай его на намдалени.
— Договорились.
— К чему столько эмоций из-за глупого желания порубить друг друга на куски? — поинтересовался у кельта Горгидас. — Что за удовольствие ты от этого получаешь?
— Язык у тебя подвешен неплохо, мой греческий друг, но, думаю, что сердце не слишком-то горячее. Битва — это вино, женщины и золото вместе взятые. Никогда я не жил более полной жизнью, как в те минуты, когда видел сраженного мною врага у своих ног.
— А если сраженным окажешься ты? — пожал плечами Горгидас. — Ты понял бы куда больше, если бы взглянул на войну глазами врача: грязь, раны, гной, отрубленные руки и ноги. Калеки, которые уже никогда не будут здоровыми. Лица людей, несколько дней умирающих от раны в живот.
— А слава? — крикнул Виридовикс.
— Эти глупости ты скажешь истекающему кровью парню, который только что потерял руку. Лучше не говори мне о славе, я латаю тела, по которым ты к ней идешь.
Врач ушел, и на его лице было написано отвращение.
— Если бы оторвал свой взор от грязи, ты, возможно, увидел бы побольше, — крикнул ему вслед Виридовикс.
— Если бы ты не бросал в грязь раненых, мне никогда не пришлось бы туда смотреть.
— Никакого воинского духа, никакой мужской воли, — печально подытожил Виридовикс, обращаясь к Скаурусу.
Трибун снова вернулся мыслями к Хемонду.
— Так ли он неправ? Я не уверен.
Галл уставился на него, а затем резко повернулся и поспешил прочь, словно опасаясь подцепить опасную заразу.