Птенцы Виндерхейма
Шрифт:
– У меня нет секретов от людей и богов. Поэтому мне все равно. – Парень душераздирающе вдохнул. – Ну и ладно! Йотун с ней, с вашей ротной, если ты такая правильная. Ты вот лучше скажи…
– Что сказать?
Сокурсник подмигнул:
– Хельг тебе нравится, да?
От такого предположения она оторопела:
– Нет! Разумеется, нет!!!
Ох, как эмоционально это получилось! Проклятье, не лучше ли было сразу сказать что-нибудь вроде: «Я его ненавижу. Я думала, что не умею ненавидеть, что ненависть – удел слабых,
Ей восемь лет. Она стоит, еле сдерживая слезы обиды и ярости, а соседский мальчишка – пухленький, чернявый и горбоносый с наслаждением снова цедит:
– Полукро-о-овка! Немочь бледная!
Удар. Мальчишку учили драться, но он не ожидал нападения и теперь прижимает руку к разбитому носу.
Позже врач выправит свернутый нос, но гордым профилем соседу уже не хвастать.
Крупные красные капли пятнают белую тунику. Он вскакивает, выкрикивая угрозы и оскорбления, и вот уже на поляне для пикника, захлебываясь ненавистью, сплетаются два рычащих и ревущих зверька.
Вкус чужой крови, обломанные ногти, боль в сбитых костяшках, животное урчание, идущее откуда-то из самого нутра, и ненависть, ненависть, ненависть.
Она приходит в себя, сидя верхом на поверженном противнике и выкрикивая ему прямо в лицо:
– Моя мать в тысячу раз благороднее тебя, вонючий ослиный помет!
По лицу текут злые слезы.
– Что здесь происходит, юная леди? – Голос отца холоднее стылой февральской вьюги.
– Папа… – И становится очень страшно.
Отец говорил с ней, говорил перед этой поездкой. И она обещала, клялась, что будет выше любых насмешек. Что она будет достойна своего рода и своего происхождения, что не опозорит и не унизит свое имя.
И вот она его унизила.
Девочка встает с поверженного противника. Встает медленно. Встает так, будто воздух внезапно стал вязким и липким.
Надо повернуться. Надо встретиться с отцом глазами. Надо…
Она знает, что прочтет в его глазах. Презрение.
– Папа, – повторяет она дрожащим голосом и умолкает.
Что можно сказать? Как оправдаться?
Слова падают, как камни:
– Только глупцы отвечают на насмешки ударом. Только ничтожные и ни на что не способные ненавидят. Только слабые духом не умеют обуздывать свои чувства.
– Папа, – шепчет девочка, – прости.
– Ты разочаровала меня, – говорит отец, и это как приговор. А потом добавляет то, что она слышала уже не раз за свою недолгую жизнь: – Неудивительно. Я слишком многого от тебя хочу. А ты всего лишь женщина.
Презрение – максимум, чего достоин человек вроде Хельга. Ненавидеть его – это унижать себя.
Но отказаться от ненависти не получается.
«Папа, прости».
– Мне совсем не нравится Хельг, – повторила девушка.
– Ага, ага. Ну конечно же нет. –
– Ты мне не веришь?! – Почему-то понимающая, скабрезная ухмылка бритоголового взбесила ее сильнее любых слов. – Да я с ним на одном острове срать не сяду!
– Ну, ты и терпеливая. – Фридмунд опасливо отступил. – Или тайком на Бьёрсфордор плаваешь?
Ярость схлынула, как уходит вода в отлив. Альдис невольно расхохоталась:
– Ты просто невозможен! Невероятное трепло. Почему я не могу на тебя злиться?
Сокурсник приосанился:
– За это меня девушки и любят. Кстати, а я тебе нравлюсь?
– Угу. Особенно твоя стрижка.
Девушка швырнула последний тюк на площадку перед канаткой и облегченно выдохнула:
– Все, вроде закончили. Пойдем, что ли?
– А ты сейчас куда?
– К Сигрид. Она, наверное, в своем коттедже.
– Я провожу! – вызвался бритый. – Давно хотел посмотреть, где Уничтожительница Волос обитает.
По дороге сокурсник сначала развлекал ее смешными историями, а потом как-то незаметно разговор снова свернул в сторону более интимных вопросов.
– Наверняка ты по Дроне вздыхаешь. – Фридмунд покосился на девушку и сам вздохнул. – Кого из девчонок ни спросишь, все по нему сохнут. И что в нем такого? Подумаешь, сто раз отжаться может. Я, знаешь ли, тоже много чего могу. Но я же этим не хвастаюсь!
Альдис изумленно покачала головой. Она-то думала, что выяснение, кто кому нравится, – прерогатива исключительно женская.
Нет, ну не то чтобы она оставалась совсем безразлична к Дроне… Бхата трудно было не уважать. Бесстрашный, великодушный, уверенный в себе. Его словно окутывала аура успеха и силы. А уж что он вытворял на учебной площадке!
Когда Дрона двигался по ней с бокеном или кхандой, он был воистину прекрасен. Стремительные, легкие и точные движения, смертоносная грация профессионала. На такое можно смотреть часами…
Но «вздыхаешь» было каким-то неверным, глупым словом. Оно не вмещало в себя ни уважения, ни восхищения, ни желания учиться, чтобы стать такой же сильной. В нем было только куриное кудахтанье и фальшивые слезы в подушку.
– Не угадал. На самом деле мне нравится Вальди. Люблю мужчин постарше. – Она показала бритому язык.
Парень нисколько не смутился:
– Мне, кстати, скоро тоже сорок три будет.
– Так ты шпион-оборотень? – поддержала Альдис игру. – Как же ты обманул душеведа на экзамене? Или он тебя по знакомству пристроил?
Фридмунд воровато оглянулся и понизил голос.
– Между прочим, такие шпионы правда были! В имперской разведке чжаны готовили специальных агентов. С помощью мазей, настоек, акупунтуры и тренировок эти агенты в сорок лет выглядели как пятнадцатилетние, – поведал он трагическим шепотом.