Путь слез
Шрифт:
Карл беспомощно взглянул на Фридриха: он не знал, то ли ему просить прощения, то ли от души посмеяться! Льняные панталоны Георга обтягивали его ноги как мокрый шелк, так что на потеху зрителю выпячивались все его выпуклости и складки на теле. Панталоны заканчивались где-то чуть ниже колена, хотя должны были доходить до лодыжек. Ботинки для него были слишком велики; Вилу они казались огромными ведрами, в которые были посажены толстые ноги Георга. Заношенная туника сильно натянулась на животе, по бокам зияли треснувшие швы, а подол загнулся на бедрах. Рукава опускались немного
– Быть может, ежели я чуточку наклонюсь, одежда будет на мне лучше сидеть, а, Карл? – робко спросил Георг.
– Ну, ты ведь незнаком с крестьянским одеянием, поэтому…
– Крестьянское одеяние? – переспросил Вил. – Да это одеяние шута!
Его высказывание еще больше рассмешило детей, вызвав целую лавину хохота, а Мария сорвала цветочек и запихнула его Георгу за пояс.
– Может так будет лучше? – нежно пролепетала она.
Георг взглянул на цветок, безжалостно сдавленный между складками на животе, и внезапно просветлел.
– Гляньте на меня, – проревел он. – Только гляньте на меня!
Развеселившись, он смеялся и смеялся – по-доброму, искренне, от души, сотрясаясь всем телом и плача от смеха. Так смеются добрые хорошие друзья.
Когда крестоносцы, наконец, успокоились, Карл сердечно извинился перед Георгом, и они пожали друг другу руки. Затем он велел всем мальчикам стать в ряд, дабы остричь волосы и стать похожими на «истинных христианских воинов», как им и подобает. Мальчики неохотно, но послушно выстроились в очередь, привычные к подобным приказам, и тревожно ждали, пока Карл быстро отхватывал, срезывал и дергал за сбитые кудели. Он закончил работу прежде чем мальчики успели сообразить, удивлено взирая на претерпевшие головы друг друга. Юные воины стали похожи на дурно остриженных овец, которые ждут, чтобы сострадательный пастырь увел их подальше и скрыл их позор! Но гордый цирюльник был глух к жалобам и сам отстриг свои рыжие кудри, прежде чем дать отдых заржавелым ножницам.
Карл плюхнулся на траву рядом с братом, который только покачал головой, глядя на безнадежную стрижку младшего. Они сидели молча, забывшись каждый своими мыслями, а день медленно клонился к концу. Под ними тек вечный Рейн, усеянный переправами и редкими лодками. За рекой вставали городские стены, а за ними – дома купцов. А там, еще дальше, их ждал прекрасный мир высоких зеленых гор и ярко-синего неба.
– Ах, как же красиво, Вил. Поистине прекрасно. Если бы я был ангелом и мог взлететь высоко-высоко! Сверху, наверное, такая красотища.
Вил ответил не сразу.
– Я и не сомневался, что ты так скажешь. Нет, нет, бедный несмышленыш, мир не таков. Я смотрю на мир как завоеватель: он – как гигантская крепость, которая противостоит мне.
– Ach, Вил, разве ты не видишь красоту вокруг? Разве тебя не пленяют загадочные тени вон там, в долине, и… сочная зелень. Я никогда не видал такой зелени. А посмотри, посмотри на город, на стяги и гербы,
– Я и прежде видал зелень, и видал тени, хм, каких ты не видывал и даже не представляешь себе. Ну видел я и синее небо, и красивые цвета, но что из этого?.
Карл пожал плечами.
– Я… я… не знаю, что сказать, но когда я смотрю вокруг, глаза говорят мне, что мир лучше, чем ты и другие думаете о нем. Мир – это место красоты, и надежды, и… и восхитительного будущего!
– Ara, как же. Поди, скажи о надежде Лотару, Карл. И скажи Марии, что у нее прекрасная рука. А в чем благая весть тем детям, которые висели там, на том проклятом дереве? Боже правый, Карл! Ты как слепой, не видишь истинного мира. Тебе пора открыть глаза и научиться противостоять окружающему, а не то окажешься под могильной плитой раньше, чем успеешь первый раз побрить свое «ангельское» лицо.
Несчастный Карл не мог найти, как ответить.
– Ты, – горько молвил он, – ты всегда считал себя лучше других.
– Так-то лучше, – ехидно ответил Вил. – Теперь-то ты прозрел, наконец. Клянусь святыми, ты увидел истину. Верно, я не совершаю многих ошибок, и никогда не стану прислуживать другому. Нет, все что мне нужно, – это мои верные руки. Ты никогда не увидишь, что я бегу с поля битвы. Никогда! Я повсюду вижу зло и готов к встрече с ним, ибо я сильней его.
Вил вскочил на ноги и надменно улыбнулся – самодовольной, обидной улыбкой, которая вызывает ненависть и горечь, ранит в самое сердце.
И Карл упрямо поднялся и посмотрел в жесткие глаза Вила.
– Кто-то из нас неправ. Быть может, со временем ты все поймешь.
Вил пропустил мимо ушей последнее замечание и резко ткнул руки в бока. Он посмотрел поверх головы брата и гаркнул:
– Строй шеренгу. Скоро стемнеет, а мы должны еще найти старика. Боюсь, из-за своего не в меру острого языка он снова попал в беду.
Дети поспешно собрались и послушно пошли за Вилом к берегу Рейна, а потом – к оживленной дороге, ведущей на пристань.
– Нам потребуется немного денег для переправы. – Вил достал котомку и вынул монеты. Он передал плату седому паромщику, и вскоре крестоносцы плотно сидели на борту широкой плоскодонки. Когда ворчливые гребцы подтянули их ближе к южному берегу, до слуха детей донеслось хлопанье флагов на городской стене. Юным крестьянам из германской глубинки казалось, что они входят во врата самого града Сиона, и им вдруг стало не по себе.
– Я думаю, мы должны петь! – предложил Карл.
Вил презрительно закатил глаза, но компания сошла на заполненную народом пристань и хором затянула песнь надежды.
По залу пробежал ехидный смешок. От упрека служанки Петер робко повел плечами и съежился, глазами ища поддержку в улыбающемся незнакомце. Вдруг сердце его екнуло.
– Mein Gott, Бог ты мой, – воскликнул он. – Мои дети!
Петер резко встал на шаткие подкашивающиеся ноги и упросил нового друга пойти с ним.
– Только до моста, – согласился тот, – а далее мне следует идти своим путем.
Они оба торопливо шли по многолюдной дороге. Петер все настаивал.