Путь слез
Шрифт:
Потрясенные, они все пели и пели, громче и громче. И – ах если бы они только отверзли глаза в тот миг! Они бы увидели что посреди злобной темноты, вместе с ними поет хор ангелов. Легион светлых небесных
Пораженные узники смущенно отпрянули от поющих, и снова собрались на середине темничной камеры. Крестоносцы не смолкали, пока не дошли до назначенного угла, где они собрались в тесную кучку. Там они, с не меньшей решительностью и верой, запели второй куплет.
Когда песнь закончилась, Петер сел поближе к незнакомым сокамерникам и поднял руки. Священник закрыл глаза и отверг всякое чувство обиды, которую ему и детям причинили эти падшие души. Он представил себя за устойчивой и хорошо знакомой кафедрой, пред собранием чистых, прилично одетых прихожан, в какой-то уютной, залитой солнцем церкви где-то на юге Франции. Он широко распростер руки и стал проповедовать о любви.
Поначалу изумленные узники рычали в ответ только проклятья, но вскоре притягательная теплота, которая чувствовалась в мелодике и ритме старческого голоса, и сила слов заставили их замолкнуть. Спустя короткое время усталые, беспокойные глаза стали смыкаться, а измученные души унесли целями к сотне различных алтарей в сотне различных селений и городов, разбросанных по всему христианскому миру. Каждого из них потянуло к родному спокойствию и порядку прошлой жизни, и от воспоминаний на сердце стало легко-легко! Нежданная встреча с любящим Богом в таком неподходящем месте коснулась каждого из узников, за малым исключением. Присутствие в темнице небесного образа Спасителя и Его ангелов было так ощутимо, что многие упали на колени и со слезами на глазах прославили Всемогущего.
А в это время за стенами темницы бродил Друг, меряя шагами темные улицы, и изредка останавливаясь лишь для того, чтобы рассеянно потрепать Соломона за загривок. Мужчина прекрасно понимал, какие мерзости ожидают крестоносцев со стороны сокамерников и стражников, и он поклялся, что освободит детей. Никогда больше он не покинет ребенка в беде, подумал он. Никогда и ни за что.
Вдруг Соломон метнулся на другую сторону мостовой и схватил зубами посох, оброненный Петером накануне. Пес отдал находку Другу, и тот, почему-то обнадеженный, прижал его к груди.
– Нужно придумать план, Соломон, хороший и верный план. Ach, мне нужно напрячься и придумать что-то.
Он долго ломал голову, пока, наконец, на обветренном лице не мелькнула уверенная улыбка. В ясном лунном свете человек направился к вратам темницы.
– Эй, стражник, – закричал он. – Кто-нибудь… ответьте!
– Кто говорит? – прорычал страж, снимая со стены один факел. – Кто здесь?
– Я.
– Ага, – проворчал невозмутимый воин. – Чего тебе?
– Говорят, вы схватили на улицах шайку детей и заперли их внутри.
– Ну, да. А тебе какое дело? Кабы мне поручили решать,
– Какое мое дело? Ха! Да таких болванов, как ты, свет не видывал. Я тебе скажу, какое мое дело! – сказал Друг. – Мое Дело касается также и тебя, ведь ты чуму провел по городским Улицам, и теперь она находится за твоей спиной. Так что дело касается нас обоих, да и могильщикам скоро выдастся хорошая работенка!
Солдат напрягся.
– У тебя нет доказательств.
– Разве? Я был рядом и видел желтую испарину у них на челах и пятна на лицах. Думаешь, мне нечем заняться, как только болтать тут с тобой о своре недомерков? Боже правый, подумай своей тупой башкой!
– Никто ничего не заметил, и…
– Слушай, дурень! Клянусь тебе, что я все видел. Позови магистрата, разбуди его, подними с постели, и пусть он сам посмотрит на них вблизи. Увидишь, через месяц вам потребуется новый магистрат!
Стражник сомнительно покачал головой и промолвил:
– Ежели ты говоришь правду, то угроза осталась там, за стенами, с нами же не станется ничего худого.
– Стенам не сдержать чумы, болван! – гневно прикрикнул Друг. – Чума есть чума. Ты что, забыл, как было в Берне на Троицу два года тому назад? Любого, на которого больной хоть разок дохнул, окочуривался за каких-то несколько часов.
Растревоженный стражник знаком был с историей Берна. Достаточно ему было представить дымящиеся гробы на улицах родного Базеля, как он поспешно позвал сержанта и прошептал ему что-то на ухо. Сержант немедля велел привести тюремного смотрителя, который примчался из своих покоев, раздраженный и яростный.
– Повтори, что ты видел, – гаркнул он Другу.
Друг прищурил глаза и приглушенно сказал:
– Всего несколько часов назад твой болван-пристав провел чуму по этим самым дорогам. Ты видел когда-либо чуму? Я видел. И я пришел предупредить вас, что вы принесли в город проклятье и смерть. У вас еще есть время избавиться от них, пока улицы пусты, и, клянусь Святой Девой и Церковью, коль вы не сделаете сего, завтра поутру я выйду на площадь и всем разглашу о вашем смертоносном ночном поступке!
На лбу у смотрителя выступил пот. Друг наклонился ближе к нему.
– Ты когда-либо видел чуму собственными глазами? – Смотритель отрицательно покачал головой. – А мне довелось узреть как она действует. Она прибирает к рукам сильных и здоровых – таких, как ты сам, – и изъедает изнутри, с головы до пят. Кожа на теле чернеет, и вскоре ты начинаешь задыхаться и безумно кричать от боли. Тебя уложат вряд с такими же, как ты, и спустя короткое время дьявол бросит твою жалкую душу в Геенну, а изгнившее тело кинут на телегу и отправят в огонь. И коль тебе и этого мало, твое жалкое имя забудется и останется в памяти одного Люцифера, и ты будешь гореть в аду навечно!
Друг сам удивился своему убедительному красноречию, но ничем не выдал искусного розыгрыша. Он впился взглядом в глаза смотрителя.
– И… и кто из пленных несет в себе это… эту чуму? – беспокойно запинаясь, спросил тот.
– Кто же еще… – дети. Почти на всех я увидел следы болезни, и, не сомневаюсь, ты слышал, что они разносят заразу по всей Империи.
Смотритель тупо уставился на врата темницы.
– Да-да, – медленно проговорил он. – Наверное, я должен сообщить магистрату.