Путь слез
Шрифт:
Хозяева повели Петера с Карлом чрез кухню с земляным полом, на котором стояли корзины со свежесрезанным щавелем, синильником и мареной. Потом их завели в небольшую комнатку, где у них от удивления расширились глаза. Дидер заметил их восхищенные взгляды и гордо подступил к новой самодельной печке. Жена, уже освоившись с гостями, гордо улыбнулась и затараторила о том, как хорошо и бездымно работает их комнатная печка.
– Никакого дыма, – воскликнула она. – Даже сырые дрова не доставляют мне хлопот! Клянусь, этой зимой у нас в доме ничуточки не пахло гарью. А еще духовка для хлеба,
– Довольно, женщина. Хватит. Ох, святой отец, им бы болтать без умолку. Но что верно, то верно. Зимой мы садимся за стол как раз у этой печки, снег за окном все падает и падает, а нам тепло и уютно. Да-а… хороший стол, теплая комната, толстушка-жена, смирные дети и кружка хмельного меду! Что еще нужно человеку?
Петер улыбнулся.
– Теперь смотрите, – показал рукой йомен. – Герта разжигает печь снаружи – не изнутри. Видишь! А теперь посмотри сюда: дым идет по каменной трубе вон из дому. Больше не нужно рубить дымного отверстия в крыше. – Сияющий от гордости Дидер прижал к себе зардевшуюся жену. – Никогда нам еще не было теплее, так, женушка? Кроме той зимы, в которую мы поженились! – проревел хозяин, вгоняя жену в еще большую краску. – Ах, да. И наша красавица, малышка Беатрис, перестала так часто болеть.
– Мой муж первым в Листале заимел такую, – хвастала Герда. Ее голубые глаза прищурились и ярко поблескивали из глубины. – Верно, говорю вам. И он единственный смог заготовить двести сыров за год и…
– Ой-ой, Герта, тыковка моя, ты опять заговариваешься! – Фермер, казалось, не привык к столь открытой похвале, де еще и при чужих. Однако улыбка, которую ему даже усилием воды невозможно было сдержать, свидетельствовала о внутреннем торжестве! – Бог благословил меня хорошими овцами и коровами, и дал нам сыру, сколько требовалось. Я работаю не больше остальных людей, а вот моя Герта трудилась, не покладая рук. От заутрени и до вечерней она сбивала молоко. Она даже пряла на продажу, чтобы купить еще молока для сыра. Нет-нет, это не мои руки добились успеха, это все пухлые ручки моей фрау.
Герта стала пунцовой. Ей тоже неловко было от откровенного проявления чувств, но все равно, подметил Петер, оно ей понравилось. Карл восхитился хитроумным изобретением и прервал смущенное хихиканье хозяев.
– Сир, а откуда у вас печь?
– Из Базеля, – ответил Дидер.
– Значит у вас в доме нет ни дыма, ни чадящих углей?
– Не-а.
– Замечательная выдумка. Видать, вы послушный служитель Святой Церкви, раз Господь вас так благословляет!
Фермер устремил на мальчика жесткий взгляд.
– О чем ты говоришь? Я не более послушен остальных людей.
Петер опустился на стул и сморщился от слов Карла.
– Ну, мой господин, верно, Бог благословляет тех, кто подчиняется Его Святой Церкви, и проклинает тех, кто отвергает ее. Вы живете в благословении, потому что вы – добрый христианин.
Петер издал беззвучный стон, а Дидер помрачнел. Он скрестил толстые руки и нахмурился.
– Три года тому назад двое моих сыновей умерли от лихорадки. Это ты их называешь неверными христианами? Значит тогда мой дом жил в грехе, а теперь нет? Может мы вдруг стали лучше после
Карл глазами молил о подмоге, но священник молчал. Мальчик не ожидал такого резкого возражения, и отчаянно искал ответа.
– М-м-м… ну…
Дидер упер каменные кулаки в боки и приблизился к Карлу.
– Слушай, слушай меня внимательно, самонадеянный щенок. Под этой крышей ты никого не будешь судить и осуждать.
Карл снова взглянул на Петера, но мудрый старик дал мальчонке немного побарахтаться в каше, которую тот сам заварил, и усвоить тяжелый урок. Мальчик беспомощно взирал на гневного крестьянина, потом на его притихшую жену, и, наконец, на собственные башмаки.
Спустя некоторое время Петер смилосердился и нарушил грозную тишину.
– Верно, Гер Дидер и Фрау Герта, верно. Наш Бог дает изобилие или погибель кому захочет и когда захочет, согласно своей воле и намереньям. «Всего насмотрелся я в дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем». Признаюсь вам, что прожив долгую жизнь, я по-прежнему не могу судить о добре и зле с уверенностью моего юного друга… Надеюсь, вы простите его за его… незрелость.
Герта жалобно посмотрела на мужа, и тот нехотя согласился.
– Хорошие слова вы говорите, священник. Так чем могу вам служить?
Петер ответил, не таясь и не скромничая.
– Нам очень нужна еда, одеяла, охотничий лук, немного целебных трав и – для хорошего ночлега – крыша доброго дома, такого, как ваш.
Дидер слегка изменился в лице и бросил растерянный взгляд на молчаливую жену.
– Вы, кажись, добрый и великодушный человек, святой отец, – медленно произнес он. – Но с тех пор, как крестоносные дети прошли по нашим местам, минул целый месяц. Они шли толпами и стайками. Многие из окрестностей Листаля тоже отправили своих детей в Святой Поход, а мы послали своего отважного Рудольфа.
Герта пустила слезу.
– Нам говорили, что многие дети умерли, многие заболели. Мы не знаем, свидимся ли когда с нашим Руди, – ее голос задрожал, и Дидер сильнее прижал ее к себе.
– Мы поможем вам ради нашего мальчика. – Фермер взял жену за руку. – Но, послушайте меня, святой отец, некоторые из детей воровали в поместьях и принесли с собой чуму. Две недели тому назад мельник и все его семейство вымерло, и в доме графа сейчас многие при смерти.
Петер кивнул, но ничего не сказал.
Лидер стряхнул с длинной русой бороды зерновую шелуху.
– Мало кто будет рад вам и вашим детям. Те, что приходили до вас, принесли нам несчастье. Засуха, которая была на севере, миновала нас, а с тех пор, как прошли первые крестоносцы, у нас не было дождя. Некоторые считают, что эти дети приносят с собой беду. – Мужчина погладил всхлипывающую жену по плечу, утешая ее. – Сколько вас?
– Чуть более двух десятков, – ответил Петер.
– Сколько больных?
– Я не заметил ни одного, хотя многие сильно ослабели. Фермер пристально посмотрел на Герту, затем на дочь Беатрис. На мгновенье он задумался, потом решительно ответил: