Путь в рай
Шрифт:
По коврам, подушкам, по лощёному дереву бежали крошечные золотые зайчики, играли, требовали игры, создавая свой собственный призрачный, секундный мир.
Гибкие смуглые руки извивались как змеи, схваченные обручьями. Крошечные колокольчики ножных браслетов позвякивали в такт барабану. Тонкий стан изгибался, будто дэвадаси была травинкой, терзаемой гибельным ветром.
Сверкнули зеркальца ногтей, тонкие пальцы собрались щепотью, натягивая тетиву невидимого лука, густо подведённые глаза торжествующе прищурились:
Последний удар барабана, последний удар пяткой, и, застыв в немыслимой позе, гордая своим мастерством, дэвадаси выпускает стрелу.
Разве сокол не бьёт добычу с лёту? Разве всадник не спускает звенящую тетиву?
«Мой!» И дэвадаси со сладким стоном алой волной припадает к ногам сидящего, склонясь, целует ногу, самый подъём её, оставляя рядом с цепочкой карминовый след — пятно, печать, намёк на рану.
Но кто ранен?
— О, благоуханный! Дивья аравинда*, опьяняющий совершенством! Нет в мире более достойного, чем ты! Повелевай, телом своим послужу я тебе! — Женщина тянется к улыбающемуся мужчине уверенно, как к доступной собственности.
Но улыбка Сарисса грустна. Так улыбаются расшалившемуся ребёнку, и рани натыкается на эту улыбку, словно на стену.
Не уязвлён!
Она отшатывается, беспомощно оседает на пол — чуть нелепо, по-детски: ножки растопырены, одежды — скомканные алые лепестки, на лице обида.
Длинные лучи солнца заливают почти всю веранду. В его густом медовом свете всё застывает.
Замолкают птицы.
Время останавливается.
Амад видит всё как-то слишком близко, так близко, что становится видна странная суть вещей.
Тяжело подрагивает огонёк лала в подвеске, медленно ползёт капля пота в бронзовой ложбинке, круглая маленькая ноздря подсвечена красным…
Лицо Сарисса вдруг кажется медным, с выложенными бирюзой полукружьями надбровий, бесстрастной нестираемой улыбкой.
Но гнев рани оживляет всё, перечёркивая невидимое.
— О безжалостный! Горе мне! Скорпион! Ты из тех, что жалят прежде, чем коснутся!
Медь и бирюза исчезают, и по лицу Сарисса в панике прыгают солнечные зайчики.
— Но ты не можешь отказать женщине! — запальчиво восклицает она.
— Не могу, — говорит Сарисс непонятно о чём.
Амад возмущён дерзостью, но Сарисс всё так же нещадно кроток.
— Почему? — гневно вопрошает женщина. — Почему нет? Неужели дело в этом жеребёнке? Ты думаешь, я не умею удовлетворить необычную страсть? Попробуй — и ты забудешь о нём!
Лицо Сарисса чуть темнеет.
Кто этот жеребёнок? О ком она?
— Зачем тебе он? Разве его любовь безумнее моей? Он всего лишь слуга.
Любовь?! Амад застывает за портьерой, пытаясь осмыслить услышанное.
— Так зачем он тебе? — запальчиво продолжает рани. — Слуга должен любить господина. Его любовь — как
Но Амад уже не слушает. Слово сказано.
Любовь.
Ничего больше не нужно.
Он хочет вырваться из дома, он не знает, куда несут его ноги. В сад, где лучи уходящего солнца неистово золотят каждую травинку, где тени синее и прозрачнее, чем днём, где воздух засыпает так грустно в преддверии ночи.
Ничего этого Амад не замечает. Сердце прыгает, душа стонет. Влюблён! Так вот оно что! Но как же так?! Ведь поэты говорили о неземном блаженстве, о бесконечном счастье! Разве эта боль — любовь? Он бьёт себя кулаком в грудь, пытаясь получить ответ от глупого сердца. Это любовь? С самого начала? Не сглаз, не чары?
Уже опустилась ночь, а он всё ещё бродит, неприкаянный, уже путаясь в дорожках и натыкаясь на кусты, и наконец выбирается к обегающему сад ручью.
Над водой поднимается луна, и то ли ей, то ли себе Амад шепчет то, чего никогда не сказал бы прежде:
Так тебе я зачем?
В этом мраке ночей
Я стою, я один, без тебя я — ничей…
Но мало этого! Мало! Нужно бежать. Пусть будет счастлив! Ему хорошо здесь, он на равных с этими мудрецами, будет, как они, вести умные разговоры, не слыша ни себя, ни собеседника… Пусть. Он здесь на месте.
А он сам?
Ну что ж, пусть жеребёнок, но — свободный!
В ревнивом бреду, оскорблённый, израненный, он входит в ручей, перебраться на ту сторону — в тот мир, сухой и жестокий, не обещающий ничего, кроме смерти. Пусть! Но он умрёт свободным! Подальше от липких сетей!
Амад вырос в безводье. В арыках журчала мелкая тёплая водица, на дне колодцев стояли лужицы, в месяц ливней текли торопливые ручейки, несущие грязь. Но никогда он не знал за водой той силы, которая подхватила его сейчас. Подхватила, толкнулась под колени, сбила с ног, стиснула ледяным холодом. Чёрная вода! Глубокая вода…
Поздно он понял, что до берега не добраться. Цепляясь за скользкое, вскрикнул от страха и ушёл под воду, и поток понёс его, чтобы в конце, уходя вглубь скалы, бросить в бездну мёртвое тело.
Сердце ли вскрикнуло? Или голос донёсся?
Сарисс кинулся бегом к ручью, к мостику.
— Амад! Где ты? Амад!
Нет, не увидеть! Непроглядна вода, и ни звука, ни крика, ни плеска…
— Амад!
Вот светлеет что-то в ручье — белая куртка! Несёт вода…
Он спрыгивает с мостика, вцепляется, подхватывает.
— Держись! Держись, Амад! — кричит он безвольному телу.
Вода тащит их упорно, но в хрупком теле Сарисса сил больше, чем кажется.
Наконец со стоном вытягивает он Амада на тот берег. Лежит некоторое время, восстанавливая силы, выпитые чёрной водой.