Пятиозерье
Шрифт:
Укроп мелко закивал головой. Нагнулся, глядя куда-то в сторону, взялся дрожащей рукой за ногу старшины и тут же отдернул ее — скрюченные пальцы невзначай прикоснулись к голой коже между носком и вздернувшейся брючиной... Он сглотнул и крепко вцепился двумя руками в форменный ботинок.
Небрезгливый Слон обхватил старшину поперек груди.
Наблюдавшего из кустов за этим зрелищем Димку Ослика никто не заметил. А он медленно отполз далеко в сторону, вскочил на ноги и побежал через лес, не разбирая дороги.
Димка знал одно — в лагерь он не вернется. Никогда.
10
После нескольких часов молчания телефон вдруг неожиданно заработал. Зазвонил. Из всех неожиданностей богатого потрясениями дня эта оказалась самой безобидной.
— Да... да... понял... — Начлаг отвечал, расправив плечи и выпятив грудь, сразу было видно — на линии начальство Горлового. — Да, «Зарница» уже закончилась, участковый с утра приезжад... Меры приняты, посторонние на территорию...
Он осекся — дверь в кабинет резко распахнулась от удара ногой. Горловой замолчал, пораженный, — так его дверь никто и никогда не открывал.
Вошел Степаныч — и не протиснулся бочком, как бывало в тех редких случаях, когда ему приходилось бывать в этом помещении.
Трубка еще бубнила в опустившейся руке, но начальник не обращал внимания, уставившись на рыжую кошачью голову, безжизненно повисшую из ворота синей спецовки. Казалось, Чубайс смотрел прямо на Горлового мертвенно-зелеными глазами.
— У-у... Вэ-э-э... — попытался что-то произнести начлаг, не замечая поначалу другого взгляда — немигающего, бездонно-черного — ружейных стволов, медленно поднимающихся на уровень его лица.
Заметил, когда безмолвная сталь уставилась ему в переносицу — дернулся назад и вбок, сжимаясь калачиком на вращающемся кресле и пытаясь оградиться выставленной ладонью...
— Не-е-е... — Горловой все еще безуспешно пытался справиться с отказавшими связками.
Вороненое дуло ружья легко качнулось вниз, потом чуть вверх — и на середине этого противохода взорвалось безжалостным огненным вихрем.
Выбитый из кресла и отброшенный к стене Горловой сначала не почувствовал боли в изрешеченном, развороченном дробью животе. У него перехватило дыхание, как от удара под ложечку; в ушах стоял гром выстрела, оглушительного в узком замкнутом пространстве; перед глазами пламенела ослепительно яркая вспышка — видеть что-то можно было только на периферии застилающего взор огненного пятна...
И этим боковым, нечетким зрением начальник увидел Степаныча, аккуратными маленькими шажками приближающегося к нему в обход стола.
— Гни-и-ида-а! — Сквозь колокольный звон в ушах ругательство сторожа прозвучало певуче и ласково.
Горловой никогда (да и вообще никто за последние восемь лет) не слышал голоса Степаныча, и успел — как это ни странно в такой момент — испытать нечто вроде изумления... Боли он все еще не чувствовал, Горловой вообще потерял ощущения, кроме одного: все его мышцы превратились во что-то мягкое, текучее, не подчиняющееся командам мозга, и он, Горловой, медленно течет куда-то, слегка покачиваясь, — сам себе река, сам себе лодка... Он тек-плыл туда, где нет этой проклятой работы, выматывающей все нервы и иссушающей душу ответственностью, где хорошо, спокойно и уютно; он плыл и удивлялся, как же
Ружье снова устремилось к нему — к оползающему, бескостному манекену, недавно бывшему человеком — и выплюнуло из второго ствола новую порцию огня, свинца, смерти. Начальник лагеря этого не увидел, не услышал, не почувствовал. Река унесла его далеко.
Степаныч неторопливо переломил двустволку, вынул и аккуратно убрал в карман две гильзы — медные, старые, исцарапанные...
10 августа, 11:47, лесная дорога
Облачившийся в милицейский китель Миха примеривался к рычагам и педалям, когда хрипло забормотала рация, висевшая на передней панели, по виду столь же древняя, как и «уазик», — треснувший пластмассовый корпус стягивала синяя изолента.
Миха резко отшатнулся от прибора, казавшегося мертвым и внезапно ожившего, больно ударился затылком о косяк раскрытой двери.
Медленно меняясь лицом, он смотрел на коробочку, издававшую неразборчивые звуки, — смотрел с ужасом, как смотрит на мину сапер, невзначай слишком сильно задевший взрыватель.
Внезапная, ослепляющая вспышка отрезвивила на короткое мгновение мозг Михи, где перемешались кровавым винегретом обрывки всевозможных теле— и киноисторий, в которых сильные и удачливые герои не задумываясь давили на спуск, а их противники падали и бесследно исчезали из сюжета, — и никто не принимал в расчет такие мелочи, как Уголовный Кодекс и огромную машину, претворявшую его в жизнь.
За свистами и хрипами отслужившей свой срок рации перед затуманенным взором Михи встало призрачное видение большого количества зданий с решетками и людей в погонах...
Слон ничего подобного не почувствовал, по крайней мере никаких внешне различимых проявлений ожившая рация у него не вызвала. Не вникая в тонкости душевных терзаний Михи, он применил простую и действенную терапию — коротко и сильно ткнул огромным кулаком в плечо компаньона, впавшего в прострацию.
Тычок отозвался резкой болью и в плече, и во всех других пострадавших в недавней драке местах. Боль сразу напомнила ту, еще более сильную, и все удары, полученные стоя на коленях, без малейшей возможности ответить... Недолгое наваждение развеялось, в мутных глазах Михи снова остались лишь ненависть и жгучее желание наконец добраться до проклятых «бриганов».
Слон перегнулся в кабину; брезгливо, как кусачее насекомое, ухватил за антенну рацию; выбросил ее на дорогу и два раза с маху припечатал каблуком. Астматическое хрипение смолкло, он хотел зашвырнуть ее подальше в кусты, но не успел, отвлеченный маневром Укропа. Тот тихонько, бочком продвигался вдоль «уазика» в сторону ближайших кустов, но был цепко ухвачен Слоном за рукав униформы.
— Залазь, растение... — Слон легонько подтолкнул Укропа внутрь машины, повернулся и скептически посмотрел на устраивавшегося за рулем Миху. На мента тот никак не походил, даже при беглом взгляде, — выглядел шестнадцатилетним придурком, зачем-то нацепившим милицейский китель.