Расплата
Шрифт:
— Идём, друг, — Талрон вернулся к нам и подставил плечо под другую руку Рена. — Твой мир ждёт тебя.
Тяжёлые каменные двери разошлись, когда две женщины, окутанные полупрозрачной тканью, потянули их на себя. Тонкие цепочки спадали на их лица, удерживая вуаль. Одна из них была той самой жрицей, что вела процессию. Они на самом деле не видели нас, и, оглянувшись, я поняла, что мы вели за собой ещё одну толпу верующих.
— Почему они идут за нами? — прошептала я, глядя на бога поверх плеча Рена.
Он нахмурился, и это движение стянуло
— Многие погибли этим утром. Большая часть Мицельны сейчас в трауре.
— Уже началось? — с трудом выдохнул Рен. Талрон издал тихий звук согласия, и Рен ободряюще сжал его плечо. — Ты уже нашёл её?
Мы пробирались мимо собравшихся под чудовищно огромной статуей в центре храма, укрытой такой же тканью, как у жриц. Наш спутник повёл нас к небольшому алькову и тяжело вздохнул.
— Да, но судьбы ещё не сочли меня готовым. Вместо неё была предложена другая.
— Кто? Что здесь происходит? — спросила я, когда мы остановились перед алтарём. За ним от призрачного ветерка колыхалась занавесь.
Бог выскользнул из-под руки Рена, придержав его за плечо и обошёл алтарь, отдёргивая ткань. Тьма вилась вокруг каменного порога, подобно теням, которые мы знали слишком хорошо.
— То, что должно случиться, чтобы этот мир либо исцелился… либо превратился в руины, — ответил он. — Идите. Возможно, мы ещё встретимся в будущем, и тогда всё будет хорошо.
Мы шагнули к темноте, но Рен остановился, и мужчины посмотрели друг на друга. Рен поднял дрожащую руку, обхватил затылок бога и прижался лбом к его лбу.
— Ты готов, — прошептал Рен. — Она примет тебя.
Талрон не нахмурился, но отчаяние, написанное на его лице, заставило мое горло сжаться. Я знала этот взгляд. Чувствовала его, когда умер Рен.
— Я боюсь, что цена окажется слишком высокой, а её сердце — слишком холодным.
Рен сжал его плечо, и больше сказать было нечего. Мы не понимали этот мир и его законы, а этот бог был связан силой, постичь которую я не могла. Судьбы, сказал он, словно именно они решали путь мира. Но они с Реном разомкнули объятия, и я снова скользнула под руку своей пары.
— Спасибо, — прошептала я, проходя мимо и помогая Рену переступить порог.
Талрон кивнул и прижал три пальца ко лбу.
— Открой своё сердце, Оралия. Это единственный путь.
Тьма поглотила нас целиком.
Я моргнула, и комната снова обрела очертания. Самара касалась моей щеки, нахмурив брови.
— Куда ты уходила, дорогая? — спросила она приглушенным голосом, словно боялась разбудить мёртвых. — Я не смогла тебя найти.
Вздрогнув, я резко прижала руку к груди, зажимая рану на запястье. Но взгляд мой был прикован к богу, лежащему на мраморной плите, и лишь потом я протянула руку и коснулась лица Рена.
Он не очнулся.
— Он близко, но он ждёт, — тихо сказала Самара, поглаживая длинные волосы Рена.
Ждёт, когда его сердце будет возвращено. Пульс застучал в ушах. Я забрала его сердце, впитала его
— Возьми его, — прохрипела я.
Она подняла на меня взгляд. За её плечом Торн выглядел столь же озадаченным. Моя рука сомкнулась вокруг ножа, лежавшего на столе, похожего на тот, которым Гунтар когда-то отправил меня в Мицельну.
— Вскрой мою грудь и возьми половину моего сердца. Иного пути нет.
ГЛАВА 42
Оралия
Я прижалась ухом к его груди, и у меня перехватило дыхание.
Сердцебиение. Слабое, но оно есть.
Однако грудь не вздымалась от дыхания. Веки не трепетали. Он оставался тем же безжизненным телом, которое я оставила перед погружением в междумирье.
Когда я потребовала им взять половину моего сердца, Торн взревел в ярости, едва ли не вырывая на себе волосы. Самара не сказала ни слова, как и я, пока он бушевал, пока в комнате не воцарилась тишина. Я не могла умереть, теперь я это знала. И, возможно, эта сила была дарована мне именно ради этого мгновения, чтобы я могла отдать Рену половину своего сердца.
Я не дала им времени на дальнейшие споры, вонзила кинжал в свою грудь и оказалась сидящей на пристани рядом с Талроном, опустив пальцы ног в тёплую воду. Мы говорили обо всём и ни о чём: о его паре с душой странницы и пугливым сердцем, о пути Рена через междумирье и о многом другом. Но когда я очнулась, на моей груди был глубокий, воспаленный шрам, а в венах гудела магия. Даже сейчас я ощущала, как утраченная часть меня отрастает вновь, быстрее, чем когда-либо прежде.
— Рен, — прошептала я, проводя большими пальцами по его щекам.
Никаких признаков жизни, кроме биения сердца. Он лежал так же неподвижно, как и раньше, хотя на щеках появился едва заметный румянец. Кожа стала, возможно, на градус или два теплее прежнего, словно камень, нагретый слабым зимним солнцем.
— Рен, — повторила я чуть громче, касаясь его так, как велела Самара.
Ничего. Страх уколол затылок, и я с трудом сглотнула, на этот похлопала по нему сильнее, прежде чем мои пальцы зарылись в его волосы.
— Рен. — На этот раз это был скорее возглас, отчаяние поднималось к горлу, и я склонилась к его груди. — Пожалуйста.
Чьи-то руки легли мне на плечи, и Самара зашептала что-то, чего я не понимала, слова о терпении и надежде. Но ни того ни другого я найти не могла.
— Я сделала что-то не так, — прохрипела я, и простыня, покрывавшая грудь Рена, намокла от моих слёз.
Широкая ладонь накрыла его грудь, а рыжеватые волосы коснулись моих рук, когда Торн склонился и приложил ухо ко рту Рена.
— Вы всё сделали правильно, Ваша Светлость.
Я выпрямилась, пульс гулко отдавался в голове. Торн прижимал пальцы к основанию шеи Рена, затем приподнял его веки, осматривая белки глаз.