Расплата
Шрифт:
– Задайте вопрос прямо, – устало требует она.
Я наконец ловлю ускользающую мысль и от изумления теряю дар речи. Как такое могло случиться, что я ни разу даже не заподозрил, что Андрей, возможно, гей? Эмили видит удивление на моем лице и вздыхает. Она достает из кармана карандаш и пишет что-то на салфетке.
– Номер моего мобильного. Если предположить, что мне удастся связаться с кем-то, кто может вам помочь, как они смогут связаться с вами?
Я беру ее ручку онемевшими пальцами и быстро записываю свой телефон и имя на другой салфетке.
– Разве нельзя сказать мне, что происходит? – Я уже достаточно пришел в себя, чтобы совершить последнюю попытку. – Где сейчас Андрей и почему он исчез?
– Я ведь вам уже говорила. – Эмили встает из-за столика. – Мне ничего не известно.
Она уходит и даже не оборачивается.
17
Уже на улице я застегиваю пальто и никак не могу прийти в себя от изумления. Солнце уже село, несмотря на то что сейчас только начало пятого, и ветер усиливается. Высоко над головой тускло светят трехглавые фонари, и их свет, отражаясь от медленно кружащихся снежинок, придает им легкое розоватое свечение. Я должен радоваться, что Эмили согласилась передать сообщение Андрею, но я так же далек от разгадки, как и раньше.
За годы нашего знакомства Андрей сменил достаточно большое количество девушек, концентрируясь в основном на стройных европейских пятикурсницах, пишущих непонятные трактаты на политические темы. В результате я стал называть их всех «Гизела», в честь изучающей историю белобрысой феминистки-немки, которую Андрей пару лет назад притащил на званый обед в Нью-Йорке. Когда обед был в самом разгаре, Гизела выудила книжку из рюкзака, спустила блузку так, что голые груди вывалились наружу, и во всеуслышание предложила соседям по столу продолжить беседу с ее титьками, а она пока дочитает то, что не успела. Однажды я спросил Андрея, почему он никак не остепенится (меня поражали эти его периодические отношения), а он ответил, что просто не может себе представить семейную жизнь с теми девушками, которых он считал достаточно интересными, чтобы встречаться. Я тогда рассмеялся, удивляясь, что желание обзавестись семьей не оказалось сильнее такой мелочи, но согласился с его мнением по поводу Гизел.
Ледяной порыв ветра пробирается мне под пальто, и пот, проступивший на моей коже от избытка кофеина, мгновенно испаряется, а с ним, похоже, и мои иллюзии. Андрей лгал мне о себе. На смену недоумению – как же я об этом не догадался? – приходят другие тревожные мысли. Катя знает? А Дженна? И почему Андрей считал, что лучше держать меня в неведении? Однако в эту минуту превалирующим чувством оказывается чувство одиночества.
Я поднимаю воротник, чтобы укрыться от ветра, и торопливо иду через Лубянскую площадь к ГУМу, старому советскому универмагу. Туристическая карта, которой я пользовался вчера вечером, рекомендует посетить ГУМ, если вам нужно что-нибудь купить. А мне нужно укутаться в еще один слой теплой одежды, если я не хочу умереть от переохлаждения.
Пешеходы могут выйти с площади по подземному переходу, похожему на погреб, его изогнутые бетонные стены облицованы каменными плитками с узором под мрамор. Я иду по переходу. Ко мне приближается девочка с оливковой кожей, закутанная в истрепанные шали. Она начинает клянчить деньги на нескольких языках. Я отмахиваюсь от нее, но она внезапно оказывается передо мной и начинает громко хлопать в ладоши и петь прямо у меня под носом. Однако я достаточно долго прожил в крупных городах. Я хочу проверить свои карманы и натыкаюсь на тощее запястье, торчащее оттуда. Я резко выдергиваю чужую руку из своего кармана и рывком посылаю ее обладателя вперед. Им оказывается паренек лет четырнадцатипятнадцати с грубым, покрытым грязью лицом. Он нагло ухмыляется и даже не пытается вырваться – наверное, считает, что в худшем случае я накричу на него. Разочарование мгновенно сменяется кипящим бешенством, и я выкручиваю парню руку так, что его локоть смотрит в небо, а затем наклоняюсь вперед, давя всем весом, и он падает на одно колено. Я столько месяцев охочусь за призраками, что страстное желание сломать руку, жестко зажатую в моих пальцах, практически непреодолимо. Парень стонет и слабо дергается, а девочка пронзительно кричит и брыкается. С ее ноги слетает вышитая тапочка и бьет меня в грудь. Я отталкиваю девочку, и в этот момент кто-то дотрагивается до моего предплечья. Оглянувшись, я вижу пожилую женщину в меховой
ГУМ представляет собой здание примерно двести метров в длину, он нечто среднее между современным торговым центром и викторианской оранжереей. Три широких параллельных зала простираются на всю длину здания, и в каждом находятся три этажа с магазинами. Верхние уровни соединены каменными мостами с вычурными железными перилами. У входов в набитые людьми магазины висят знакомые западные вывески. Я покупаю свитер и вязаную шапочку от Бенеттона и сразу же надеваю их.
Достав из кармана телефон Андрея, я включаю его и звоню Дмитрию. Я обещал ему еще одну сотню баксов, если он сумеет убедить свою мать встретиться со мной. Он снимает трубку после первого же гудка.
– Алло.
– Дмитрий? Это Питер.
– Моя мама хочет узнать вашу фамилию.
Черт. Я сказал ему, что работаю на Терндейла – она собирается поискать меня в адресном справочнике компании.
– Браун, – отвечаю я. Должен же в такой большой организации, как компания «Терндейл», быть хоть один Питер Браун.
– Она встретится с вами сейчас. В вашей гостинице.
Судя по голосу, Дмитрий пьян.
– Нет. – Я думаю, что мое фальшивое имя может создать проблемы в гостинице. – В ГУМе. Я как раз здесь.
Дмитрий закрывает рукой микрофон, и резкий скрежещущий звук заглушает быстрый шепот.
– Там есть кафе, – предлагает он. – «Боско».
– Я его видел.
– Встретимся в «Боско». Через тридцать минут.
На часах в окне магазина четыре тридцать.
– В пять часов.
– В пять, – подтверждает Дмитрий и вешает трубку.
Я бесцельно брожу по ГУМу. Повсюду, особенно на третьем, менее заполненном людьми этаже, висят рождественские украшения, нагоняющие на меня тоску. Мать Дмитрия должна знать о делах Андрея побольше, а возможно, у нее даже есть его контактный телефон. И по крайней мере, она наверняка сможет сказать мне, с кем еще он близко общался в Москве. Прислонившись к железной балюстраде, идущей вдоль края моста, я сдвигаю манжет, чтобы посмотреть который час, и обнаруживаю, что паренек в тоннеле украл мои часы. Во мне снова мгновенно поднимается гнев. Дженна подарила мне эти часы на тридцатипятилетие, и это была единственная оставшаяся у меня памятная вещица. Я закрываю лицо ладонями и вижу перед собой натянуто улыбающуюся Дженну.
– Это не тот подарок, который я хотела приготовить для тебя, – извинилась она.
Я перевернул часы и прочел гравировку, одновременно обдумывая ответ. «Питеру от Дженны, с вечной любовью».Официант убрал наши тарелки из-под десерта и разлил в бокалы остатки вина. В окна ресторана проникал свет фонарей Нижнего Манхэттена на другой стороне Ист-Ривер, доносился гул автомобилей, проезжающих по Бруклинскому мосту.
– Мне очень нравится, – наконец ответил я, наклоняясь, чтобы поцеловать Дженну. – Я тоже люблю тебя. И буду любить вечно. Спасибо.
– Пожалуйста, – ее голос был неестественно тонким.
Я защелкнул браслет часов на запястье и потянулся через стол, чтобы взять ее за руки.
– Ты говорила сегодня с доктором Ким?
– Да. Она тоже считает, что нужно сделать еще несколько анализов.
– Нам обоим?
– На этот раз – только мне.
Свечи отбрасывали неровные тени на ее лицо. Мы уже целый год пытались завести ребенка, а Дженне до ее собственного тридцатипятилетия оставались считанные месяцы. Я знал, она думает о том же, о чем и я: нам не следовало так долго тянуть с зачатием. Я предлагал начать пораньше, но она не хотела отодвигать работу на второй план, и я не настоял, прекрасно помня, как она переживала из-за нашей непохожести. Теперь мы расплачивались за последствия.