Расплата
Шрифт:
Я оглушен; чувство такое, будто я влетел в стеклянную дверь.
– Думаю, в Гарвардском клубе, – отвечаю я. – Как вы считаете…
– Просто сидите там и ждите звонка.
Тиллинг уже опять говорит по телефону. Я слоняюсь поблизости и пытаюсь подслушать разговор. Она опускает трубку и сердито глядит на меня.
– Езжайте отсюда, – приказывает Грейс. – Я вам позвоню.
Я пытаюсь возражать, но полицейский в форме вылезает из своей машины, хватает меня повыше локтя и тащит в сторону Бродвея. Еще две полицейские машины поворачивают к входу в «Мариотт», и я останавливаюсь посмотреть, что там происходит. Полицейский легонько толкает меня и показывает на юг.
– Думаю, Гарвардский клуб в том направлении, старина, – заявляет он, нарочито растягивая
24
Я просыпаюсь от диких, сотрясающих дверь ударов. В мою темную спальню проникает луч света из коридора. Кто-то открыл дверь, но она задержалась на цепочке. Я вываливаюсь из постели и перекидываюсь через стул у стола, сильно ударившись при падении лицом.
– S^enor, s^enor.
Яиздаю стон; стукнувшись о пол, я чуть не лишился сознания.
Открыв глаза, я обнаруживаю, что лежу на полу под стулом, в носу и щеке пульсирует боль. Круглолицая горничная беспокойно всматривается в узкую щель между приоткрытой дверью и косяком.
– Disp'ensame, s^enor. Est'a bien? [23]
Я прикасаюсь к лицу и поворачиваю ладонь к свету из коридора; к счастью, крови на ней нет.
– Ага, кажется.
23
Извините, сеньор. С вами все в порядке? (исп.)
Оттолкнув стул, я кое-как поднимаюсь на ноги и пытаюсь сориентироваться в пространстве. Я в маленькой оштукатуренной спальне в Гарвардском клубе, шторы задернуты, моя грязная одежда валяется кучей на полу возле перевернутого стула. Бросив взгляд в зеркало в раме над письменным столом, в неясном свете я вижу свое отражение – голый, изможденный, волосы растрепаны. На стекле малиновыми буквами написано: «VERITAS». [24]
– Который час? – спрашиваю я.
24
Истина (лат.)
– Не говорить, – отвечает горничная, отводя глаза.
– Qu'e hora es? [25]
– Once y media. [26]
– Bueno. Gracias. [27] Пожалуйста, приходите попозже.
Она закрывает дверь, что-то бормоча себе под нос. Не может сейчас быть одиннадцать тридцать. Я нащупываю радиочасы, упавшие с прикроватной тумбочки. На них одиннадцать тридцать четыре. Включив свет, я проверяю автоответчик на телефоне в комнате, а потом набираю свою голосовую почту. Единственное сообщение – от Кати, в нем говорится, что у нее назначена встреча с Уильямом по поводу Андрея и что она беседовала со своей матерью, но та ничего нового ей не сказала. Я набираю «ноль».
25
Который час? (исп.)
26
Половина двенадцатого (исп.)
27
Хорошо. Спасибо. (исп.)
– Гарвардский клуб, – отвечает оператор.
– Говорит Питер Тайлер из пятьсот двадцать первого номера. – Мне больно говорить из-за щеки. – У вас есть сообщения для меня?
–
– Не могли бы вы перезвонить мне? Хочу убедиться, что телефон работает.
Звонок раздается через секунду. Я благодарю оператора и прошу его прислать мне ведерко льда и ибупрофен.
Перед тем как лечь спать, я оставил сообщения Эмили и Грейс и назвал номер телефона Гарвардского клуба. Я снова набираю их номера и снова попадаю на голосовую почту. Черт. Я швыряю трубку. Поверить не могу, что Лиман исчез, как раз когда мы его уже почти поймали. Я сажусь на край кровати, обхватываю голову руками и пытаюсь представить себе свои следующие шаги, понять, что еще я могу делать, помимо того, чтобы просто сидеть сложа руки и ждать звонка. У меня все еще есть каталог Андрея, а Дмитрий, возможно, дал мне ключ к его раскодированию. Однако сначала надо сделать самое необходимое: помыться, купить новую одежду и вычистить паутину из мозгов большой чашкой кофе. Поднявшись, я снова обращаю внимание на малиновые буквы на зеркале. VERITAS.Интересно, как будет на латыни «месть»?
Час спустя я, в своем пальто от Барберри поверх свежего белья, сижу на табуретке в крошечном галантерейном магазинчике на Сорок шестой стрит, а услужливый продавец с пейсами подрубает мне вручную пару угольно-черных слаксов. В кармане у меня новый мобильный, а на запястье – новые часы на пластмассовом ремешке. Лицо по-прежнему болит, когда я отхлебываю кофе из литровой чашки. Пожалуй, не надо было оставлять в раковине в ванной импровизированный пузырь со льдом, как бы сильно он меня ни смущал. Я замечаю, что пальто оттопыривается с одной стороны, и лезу в карман, где обнаруживается книжка в мягкой обложке, которую я нашел на тумбочке в комнате Андрея. Переплет исчез, на его месте – клейкая лента: должно быть, полицейские из службы иммиграции разобрали книгу по листикам в поисках контрабанды. Я пролистываю загадочные страницы и замечаю предложение, которое и подчеркнуто, и выделено маркером, а на полях напротив него чернилами нарисована звездочка. Пока я размышляю над тем, что же Андрей читал, мне в голову приходит мысль.
– В этом районе ведь есть публичная библиотека, правда? – спрашиваю я.
– На Сорок седьмой улице, к западу от Десятой, – отвечает продавец, зажав в зубах кучу булавок. – С северной стороны. У моего племянника на углу этой улицы кафе кошерной китайской пищи – «Шалом Хунан». Скажите ему, что вы от меня. Вам нужно подкрепиться, иначе брюки все время будут спадать.
Если верить вывеске, эта библиотека – филиал Библиотеки Клинтона. Снаружи это всего лишь два узких здания из песчаника, но внутри удивительно оживленная атмосфера: двадцать или тридцать человек всех возрастов работают за длинными столами, примерно половина из них сидит за компьютерами IBM или за ноутбуками. Охранник в форме останавливает меня у двери, угрюмо сообщая мне, что с кофе вход запрещен.
– Я пришел, чтобы увидеться с мистером Розье, – отвечаю я.
– Ваше имя? – спрашивает он, снимая трубку телефона.
– Питер Тайлер. Скажите ему, что я работал с его внучкой, Кейшей.
Через считанные секунды ко мне подходит пожилой негр в синем вязаном жилете, его глаза под кустистыми бровями обрамлены очками в черепаховой оправе.
– Мистер Тайлер, – приветствует он меня, протягивая мне руку. Ладонь у него мозолистая, как у каменщика – неожиданный контраст с его интеллигентным видом. – Приятно познакомиться.
– Аналогично, – отвечаю я. Он говорит с акцентом, но каким – я понять никак не могу.
– Я снова хочу выразить вам свою благодарность от имени детей и передать вам, как опечалена моя семья вашей трагедией. Вы были чрезвычайно добры, не забыв о нас даже во время вашей скорби.
– Спасибо, – говорю я. Я отправил ему полторы тысячи долларов через несколько недель после похорон. Моя игра с Теннисом в офисе кажется сейчас такой же далекой, как и Малая бейсбольная лига, в которой я играл в детстве. – Я получил фотографию, которую сделали дети. У Кейши все в порядке?