Распутник
Шрифт:
— С тех пор как ты все у меня отнял.
— С тех пор как ты все мне проиграл, — поправил его Лэнгфорд.
— Я тогда был мальчишкой, едва успевшим несколько раз сыграть в карты, — возразил Майкл, чувствуя, как разгорается его гнев. — Но это осталось в далеком прошлом. Теперь я знаю, что ты нарочно раскручивал игру. Поддавался, давал мне выигрывать до тех пор, пока я не поставил на кон все, что имел.
— Думаешь, я жульничал?
Взгляд Майкла не дрогнул.
— Я не думаю, я знаю.
Призрак улыбки, достаточный, чтобы подтвердить правоту
— Значит, теперь тебе все известно. Ребенок — отродье мое брата, родился у дочери местного фермера. Женщина, на которой женился я, оказалась бесполезной — приданое-то большое, а вот родить она не смогла. Я заплатил той девице и взял ребенка себе. Лучше фальшивый наследник, чем никакого.
Томми всегда отличался от этого человека. Он никогда не был таким холодным, таким расчетливым. Теперь все обрело смысл, и Майкл понял, что где-то в глубине души, там, где вроде бы и места нет никаким чувствам, он испытывает сочувствие к мальчику, бывшему когда-то его другом, к мальчику, так старавшемуся стать достойным сыном своего отца. А виконт продолжал:
— Всего несколько человек, самых близких, знали, что моя жена никогда не рожала. — Он поднял документ и едва заметно усмехнулся. — Теперь я вижу, что даже им не следовало доверять.
— Может быть, они решили, что ты непорядочно поступил?
— Да ладно, — хмыкнул Лэнгфорд. — Оглянись вокруг. Ты создал это место, заново отстроил свою жизнь, восстановил состояние. Что бы ты сделал, если бы тебя заставляли отдать все это? Передать кому-то, кто пальцем о палец не ударил для их развития? Для успеха? Неужели ты хочешь мне сказать, что не сделал бы ровно того же, что и я? — Он бросил бумагу на стол. — И соврешь. У тебя точно так же нет совести, как и у меня, и вот доказательство.
Он откинулся на спинку кресла.
— Жаль, что мне достался Томми, а не ты. Из тебя получился бы отличный сын — вон как хорошо ты усвоил урок, который я тебе преподал.
Майкл с трудом удержал порыв отшатнуться, услышав намек на то, что они с Лэнгфордом похожи. Но ведь это правда. И он ненавидит себя за это.
Он перевел взгляд на бумагу на столе — почему-то казалось, что она весит тысячу тонн и одновременно ничего не весит. В ушах стоял настоящий рев — Майкл пытался осознать важность того, что сделал. Что делает.
Не догадываясь о его мыслях, Лэнгфорд сказал:
— Давай к делу. Все остальное пока у меня — все, что оставил тебе отец. Все твое прошлое. Думаешь, я не ждал от тебя ничего в этом роде? — Он сунул руку в карман сюртука и вытащил стопку бумаг. — Мы с тобой скроены из одной материи, ты и я. — Он положил бумаги на стол. — Ты все еще играешь в двадцать одно? Мое наследство против твоего.
И едва Майкл увидел их там, с расчетливой аккуратностью выложенные на зеленое сукно стола, он понял. Он переигрывал ту роковую ночь сотни раз — да какие сотни, тысячи! Видел, как скользят карты по сукну, считал — десять, четырнадцать... двадцать два,
И всегда думал, что именно тот миг стал чертой, уничтожившей все то хорошее, что было в нем.
И ошибался.
Итог подведет эта минута.
Он подумал о Пенелопе в его объятиях, о ее мягких губах, прижавшихся к его губам, о том, как она задержала дыхание, умоляя его не ходить сюда. Не делать этого. Вспомнил, как она смотрела прямо ему в глаза и просила не отказываться от последнего шанса на счастье — от последней крупицы порядочности.
Не дать жажде мести затмить любовь.
Он протянул руку к стопке документов и начал их просматривать, разложив по сукну. Уэльс, Шотландия, Ньюкасл, Девон — множество домов, нажитых поколениями маркизов, когда-то жизненно важных для него... а теперь ставших всего лишь пустым набором кирпича и известки.
Только прошлое. Не будущее.
Ничто без Пенелопы.
Что он наделал?
Боже правый, ведь он любит ее!
Осознание обрушилось на него как удар, абсолютно неуместный и куда мощнее, чем что-либо другое; И он возненавидел себя за то, что упустил шанс сказать ей это.
И вдруг, словно он вызвал ее силой мысли, она оказалась тут. Голос ее зазвенел за дверью:
— Можете попытаться остановить меня, но даже не сомневайтесь — я войду в эту комнату!
Майкл поднялся, глядя на дверь, — та резко распахнулась, за ней стоял растерянный Бруно, а сразу у него за спиной раздраженная донельзя Пенелопа. Охранник поднял вверх руки с беспомощным выражением лица, которое, несомненно, позабавило бы Майкла, случись это в другом месте в другое время. Похоже, Бруно не понимал, что делать с этой маленькой странной женщиной, обладающей силой десятка мужчин. А то и двадцати.
Она протиснулась мимо него и вошла в комнату, вздернув подбородок и расправив плечи. На ее прелестном лице застыло выражение гнева, досады и решимости.
И он никогда еще не хотел ее так сильно.
Но возле Лэнгфорда ей делать точно нечего. Майкл подошел к жене, отвел ее в сторону и негромко произнес:
— Ты не должна находиться здесь.
— И ты тоже!
Он повернулся к Кроссу, появившемуся в дверях рядом с Бруно.
— Ты должен был отвезти ее домой.
Кросс пожал тощим плечом:
— Эта леди весьма... несговорчива.
Пенелопа с улыбкой повернулась к высокому рыжеволосому мужчине.
— Спасибо. Пожалуй, это самое приятное, что обо мне когда-либо говорили.
Майкл отчетливо понимал, что события определенно выходят из-под контроля. Но прежде чем он успел хоть что-то произнести, Пенелопа отодвинула его в сторону и прошла дальше.
— Лорд Лэнгфорд, — сказала она, сурово глядя на того.
— Пенелопа, — удивленно ответил пожилой виконт.
— Для вас — леди Борн! — холодно отрезала она. Майкл подумал, что Пенелопа еще никогда не выглядела такой красавицей. — А если хорошенько подумать, то вам следовало всегда называть меня леди, но вы этим не утруждались.