Разорванные узы

Бри Джей

От них может зависеть наша жизнь.

Опрокинув стакан, я осушаю его до дна одним глотком, прежде чем встретиться с понимающим взглядом Грифа. В нём нет осуждения, и, пожалуй, это хорошо, что прислали его оценить моё состояние, а не моего брата — эту мокрую тряпку. Если бы кто-то попытался ограничить моё употребление алкоголя прямо сейчас, я бы позволил Азраэлю оторвать ему ногу.

Где-то в кампусе есть Целитель, который мог бы залечить такую травму, так что это нельзя было бы считать покушением на убийство. Не то чтобы Норт когда-либо позволил зайти так далеко — и уж точно не ради себя. Иногда меня охватывает безрассудное желание проверить, насколько

далеко я могу его подтолкнуть, прежде чем он сломается, — и это желание накатывает с такой яростью, что я всерьёз задумываюсь об этом.

Он прекрасно об этом знает.

И всё же он стоит рядом со мной.

Глупый человек.

Когда я снова поворачиваюсь к лежащим передо мной бумагам, Гриф издаёт фырканье и выкрикивает:

— Ты собираешься заставить их пропустить меня, или мы будем вести этот разговор при аудитории?

Подняв взгляд с усталым выражением лица, я вижу, что он смотрит на меня с таким же раздражённым видом… только направлен он не на меня. После многих лет — предположительно — неудачных решений, службы в ТакКоманде и навигации в политическом минном поле Совета, я хорошо научился различать такие нюансы. Как доверенное лицо и, честно говоря, единственный Одарённый, которого я когда-либо подпускал достаточно близко, чтобы назвать другом, он видел всё. И если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он здесь, чтобы разделить со мной это уныние.

Всплеск дикого торжества или оправдания, который должен был бы меня наполнить, сменяется волной отвращения. Жестокого и неизбежного, оно бурлит глубоко внутри и смешивается с бесчисленными пинтами коричневого спиртного, которые я уже выпил, — до такой степени, что я борюсь с позывом к рвоте. Холодный пот выступает на лбу, и ощущение лишь усиливается, чем внимательнее я его изучаю, потому что моё отвращение, без сомнения, вызвано собственным облегчением от его возвращения к нашим старым ритуалам, а не его, предположительно, жалкими одержимостями.

Я позволил себе сформировать некую привязанность к Норту. Я бы не назвал это родством, или привязанностью, и уж точно не любовью; существо вроде меня не способно на эту ерунду. Это была уступка, сделанная давно, задолго до того, как у меня появилось что-то стоящее, что можно было ему предложить, когда мне стало ясно, что его верность и ответственность за меня были не только трудностью, которую он на себя взял, — но что я активно и с энтузиазмом врежу его жизни. Я обозначил ему конкретные обстоятельства, при которых я помогу ему, защищу его или отступлю перед конфронтацией по его просьбе — как некую форму компенсации или признания.

Отношения, которые я построил с Грифоном Шором, с самого начала были другим зверем. Норт был убеждён, что мне нужны связи за пределами моих теней и него, независимо от моего собственного мнения. Когда мой терапевт согласился с ним, стало ясно, что моя жизнь станет ещё более ограниченной и контролируемой, если я не подстроюсь под часть их прихотей, якобы соответствующих моему благополучию. Происходя из семьи Высшего Уровня, но находясь на периферии сообщества, он был достаточно умён и сообразителен, чтобы не отставать от меня. Его беспрецедентный Дар сопровождался непочтительным отношением — благодаря его пожизненной способности прочёсывать умы, словно это были его личные песочницы, — и он никогда особо не переживал о том, что правильно делать — по крайней мере, не по стандартам сообщества. У него есть моральная черта, и он её придерживается; она не так уж далека от моей. С самого начала он был единственным подходящим кандидатом, и до того, как девушку притащили

обратно сюда, мы никогда не ссорились. Фактически, мы почти никогда не расходились во мнениях. Всё в основе наших отношений было построено на долговечность: клинически, контролируемо и без какой-либо бесполезной легкомысленной конструкции вроде дружбы, вброшенной в смесь.

Губы Грифа сжимаются в линию — видимо, кипящая ярость, заполняющая мою голову, отражается в моих глазах. Но когда один из официантов бросается ко мне, чтобы с панической поспешностью наполнить мой опустевший стакан, я усмехаюсь ему:

— Можешь присоединиться ко мне, но только если будешь пить со мной.

Его глаза сужаются, но он кивает официанту и берёт стакан, прежде чем осторожно пробирается мимо моих теней, чтобы сесть напротив меня. Их головы поднимаются, следя за каждым его движением теперь, когда они больше не притворяются спящими. Официант — парень студенческого возраста, которого я не узнаю ни по занятиям, ни по семьям Высшего Уровня, — драматично сглатывает, отворачиваясь, чтобы уйти, и тоже сталкивается с острым взглядом Азраэля: тот тяжело дышит, высунув язык. Ряды острых, как бритва, зубов на виду — предупреждение и угроза, которую никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы проигнорировать.

Вероятно, дело в том, что, когда тени выбирают эту форму — а они обычно её выбирают, — у них три ряда зубов вместо одного. Отклонение от животного, которое они имитируют, — одно из самых тревожных напоминаний о том, что это создание — творение Торговца Смертью. Честно говоря, если бы глаза, похожие на пустоту, не светились каким-то образом, именно зубы были бы самой ужасающей чертой теней.

После ещё одной паузы Гриф ставит свой теперь уже пустой стакан на стол и жестом указывает в сторону бара, словно не замечает, что персонал старательно обходит эту кабинку стороной — исключительно ради самосохранения:

— Мне вообще стоит спрашивать, что так сильно тебя достало, что ты вдруг вознамерился быть в курсе всех дел с проверкой бумаг?

Я почти готов огрызнуться в ответ, но эффект от того, что я залпом осушил стакан, притупил самые острые углы в моём сознании. По крайней мере, пока. Посмотрим, как долго я смогу это поддерживать.

— Уильям ведёт кампанию, и теперь все мои исследования о передвижениях Усилителя пошли прахом. Его влияние на Норта, может, уже не то, что раньше, но появление этой девушки пробило бреши в обороне моего брата, и Уильям использует это в своих интересах.

Я стараюсь говорить максимально нейтрально, и Гриф, к счастью, воспринимает это именно так и не начинает со мной спор из-за своей Связанной. Мы делаем паузу, чтобы нам наполнили стаканы, и я прошу официанта оставить бутылку. Если разговор пойдёт в этом направлении, я предпочёл бы не отвлекаться. Мне не нужно беспокоиться, что нас подслушают: Гриф с этим легко справится, но нет ничего более раздражающего, чем прерванный ход мыслей.

Отвлечённый разложенной передо мной информацией, я на мгновение почти забываю, что он здесь, пока Гриф снова не бормочет:

— У меня есть свои опасения насчёт Уильяма… Я не знал, что ты их разделяешь.

Медленно поднимаю взгляд — голова немного кружится от этого движения — и вижу, что он перебирает страницы и страницы фотографий с массового захоронения. Отвратительное выражение на его лице старит его, как, полагаю, мои собственные бессонные ночи уже отпечатались на моём лице.

Когда я не отвечаю, он неверно истолковывает моё молчание и бросает на меня осторожный взгляд, быстро меняя тему и протягивая мне страницы: