Развращение
Шрифт:
На другой день две аналогичные заявки пришли из Мексики. Америка выстрелила через неделю — сразу пятью заявлениями.
Через месяц Варлека впервые в жизни подумала, что ей страшно выходить из дома. Паранджу она надела через полгода. К тому времени это уже был вполне ординарный элемент женской одежды: по правилам, для того, чтобы подать в полицию заявку на своё право насиловать жертву, насильник должен был показать её лицо.
Женщина и наг добрались до скверика с фонтаном и маленьким прудом, в котором плавала тяжёлая перекормленная утка. Там стояли не скамейки, а зелёные
Никого не было. Где-то далеко играла музыка. В воздухе витали запахи перегоревших углей для барбекю, туалетной воды и молодого вина.
Госпожа Бурлеска нашла самое тенистое место — прямо под деревом. Присела на стул, аккуратно подобрав под себя балахон. Воровато оглянулась вокруг и немного помахала платком, нагоняя чистого воздуха.
— Может, пересядем? Профессор не заметит меня в тени, — рассеянно сказала Варлека.
— Не заметит — позвонит по мобильному телефону. К тому же я его наверняка замечу. У меня неплохое зрение и чутьё. Не беспокойтесь, я его не пропущу.
С профессором Рейке она связалась ещё в ресторане. У старика оказался неожиданно сильный голос. Не вдаваясь в долгие разговоры вокруг да около, он предложил ей встретиться в местном парке — «знаете, такое место у пруда, там очень тихо» — чтобы ещё раз убедиться в её согласии и потом отвезти к себе домой для обсуждения деталей.
Госпожа Бурлеска оценила старомодную деликатность профессора. Однако, подумав, она пожалела об этом: парк был новым, Варлека его совсем не знала. Идти одной в незнакомое место не хотелось. Мало ли какой безумец выскочит из-под скамейки, сорвёт с неё платок и объявит своей жертвой? Она собралась было отзвонить, чтобы переназначить встречу в более подходящем месте, но тут Рэв неожиданно вызвался её проводить.
Немного подумав, женщина согласилась: змеи обладали прекрасным чутьём на теплокровных вообще и людей в частности, к тому же нагов всё-таки побаивались, в том числе и психи. Теперь она об этом жалела: перед тяжёлым разговором ей хотелось немного побыть в одиночестве.
— Как же здесь хорошо, — блаженно прошептал Рэв, укладываясь у её ног. — А у меня совсем нет времени.
— Когда вы собираетесь… начинать? — Варлека не нашла лучшего слова.
— Вы про Оффь? Думаю, где-то через месяц. У меня здесь осталось одно довольно серьёзное дело… надеюсь, последнее. Ну и, конечно, хочется хоть немного подышать парижским воздухом. Ах, если бы вы знали, как я люблю этот город! Если бы у меня было больше времени, чтобы насладиться им вполне…
— Я тоже люблю Париж, — сказала Бурлеска. — Хотя и редко тут бываю. Знаете, дела, работа… К тому же, — призналась она, — я не могу забыть то время, когда я могла ходить по этим улицам свободно, без тряпки.
— Простите за откровенность, но мне неприятно, что вы пытаетесь защищать себя такими способами, — сказал змей. — Некоторые вещи надо принимать… в вашем языке это обозначается словом «мужественно». На шссунхе это звучит как… — он издал длинную переливчатую трель. — В буквальном переводе — «как молодая самка принимает свою участь». Её участь — когда-нибудь стать жертвой. Через это надо пройти…
— Мы жили без этого тысячи лет. И этот ваш обычай кажется нам отвратительным. У вас он обусловлен физиологией, но у нас она совершенно другая…
— В
— Маньяки были всегда, просто вы разрешили им удовлетворять свои извращённые желания, — начала было Варлека, но змей перебил её:
— Не всё так просто. Насколько мне известно, классическая земная система правосудия была основана на идее наказания. Самым страшным наказанием была, — он едва заметно дёрнулся, — смертная казнь. Раньше в случае поимки садиста-насильника худшее, что его ждало — это смерть. Но сейчас она ждёт его точно так же. В чём разница? Ни в чём. Значит, дело не в нашем разрешении. В людях есть что-то созвучное нашим обычаям…
— Я думала над этим, — призналась госпожа Бурлеска. — Наверное, вот в чём. Для людей очень важными понятиями являются «можно» и «нельзя». Сейчас истязать женщину и потом умереть — можно. Закон это разрешает. Поэтому…
— Неубедительно, — спокойно сказал Рэв. — Смотрите сами. У людей было тёмное и кровавое прошлое. Однако, вы, в отличие от других рас, способны меняться. Учиться добру. Когда-то вы ели друг друга, как те моллюски. Но уже в течении тысячелетий вы этого не делаете. Вы воевали. Вы были жестокими и грубыми существами. Но среди вас всегда находились учителя высокой нравственности, чьи ценности люди в конце концов принимали. И, заметим, эти ценности неизменно оказались близки нам, нагам…
— Понимаю. Вы хотите сказать, что ваша этика совершенна, а мы только приближаемся к ней, — сказала Варлека.
— Это не я сказал, — заметил Рэв, — таковы факты. Заметьте, мы не подвергаем сомнению достижения землян в других сферах. Ваша архитектура, ваша музыка, ваша поэзия — всё это новые для нас миры. Здесь вы превосходите нас настолько, что нет смысла даже пытаться соревноваться с вами. Но в области морали и права…
— Люди, которые мучают женщин — просто ненормальные. — Варлека попыталась незаметно почесать о спинку стула зудящую от пота спину, но у неё не получилось.
— О Сократе и Христе их соплеменники говорили то же самое, — заметил Рэв.
— Ладно. Всё равно мы ни о чём не договоримся. Вы считаете себя и свои обычаи совершенством, — госпожа Бурлеска взяла себя в руки.
— В большинстве случаев вы сами это признали, — ответил змей. — Я понимаю, что индукция никогда не бывает полной, но…
— Вот именно. В конце концов, поймите же, что у нас разная физиология. Наш секс и этот ваш ужасный гон — настолько далёкие друг от друга вещи…
— Отчасти да. Но мы учимся и этому — насколько нам это доступно. Контакт с человеческим телом нам, во всяком случае, приятен. Это не секс, но… Как вы думаете, чем сейчас заняты Оффь и Райса?
— Ревнуете? — не удержалась Варлека.
Змей тихо хрюкнул, как маленький поросёнок. Бурлеска знала: наги так смеются.
— Извините, — сказал он, — это не по поводу нашего разговора… Просто мне пришла в голову совершенно посторонняя мысль. Видите ли… не знаю даже, как сказать… В общем, — наг заметно смутился, — я поймал себя на том, что мне очень хочется забраться на дерево. Понимаю, в моём возрасте это отдаёт ребячеством… но, скорее всего, другой возможности это сделать у меня не будет, а никакими правилами это не запрещено. Вы разрешите?