Репетиции
Шрифт:
Их основательность мне непонятна и сейчас. Я знаю, что Петр, торопя христиан, говорил им, что евреи далеко уйти никак не могли; полуголые и голодные, они все давно перемерзли, их и убивать не придется — никого в живых уже нет. Он повторял, что вернутся они через три, самое большее — через четыре дня, и, кроме пищи, брать ничего не надо. Он может идти и один, никто ему не нужен, а зовет их с собой только для того, чтобы они убедились, что все правильно, никакого чуда нет и не было, — Господь и не думал спасать евреев. Наоборот, Он Сам расправился с ними, и теперь от этого народа, распявшего Христа, остались лишь трупы.
Слова Петра звучали, конечно, разумно, и все же христиане продолжали готовиться, как будто зная, что погоня продлится долго или даже очень долго, и сколько бы припасов
Начало погони за евреями было таким медленным, что и не походило на погоню; люди и лошади еле передвигали ноги, и Петр, который с рассвета изводил себя и ждал, когда они тронутся, теперь, не понимая, что злого умысла здесь нет, они просто еще не втянулись, бегал от упряжки к упряжке и стегал плеткой, не разбирая, человек или скотина и куда придется удар — по спине или в лицо. Пока они ехали по деревне, ему казалось, что христиан совсем мало, что многие испугались и попрятались, он даже обыскал несколько крайних изб, но никого в них не нашел, когда же сани — и те, что уже двигались вниз, к болоту, и те, что только выезжали из дворов, — стали в хвост друг другу и караван растянулся больше, чем на полверсты, он понял, что ошибся, и расплакался от радости, что пошли все. Потом была новая задержка, лед был тонок, лошади проваливались в воду, и Петру несколько упряжек пришлось отправить обратно в деревню взять для настила досок. За болотом они поехали быстро. Везде уже был снег, но не глубокий, и лошади уставали мало. Петр думал, что если и дальше дорога будет не хуже, они скоро нагонят евреев, — он и так удивлялся и говорил это, что евреи столько сумели пройти. Но на второй день снова начались болота, везде были незамерзшие промоины; доски, которые они везли с собой, помочь уже не могли, им пришлось выпрячь лошадей и тащить припасы на себе. К счастью, у них были две пары легких якутских нарт.
Евреев они, несмотря на его заверения, не догнали ни на второй день, ни на третий, и Петр, не понимая, куда те делись, все больше боялся, что христиане сбились с пути. Наверное, стоило повернуть обратно, но он видел, что люди недовольны и второй раз их ему не поднять, да и под снегом ничего не отыщешь. Конечно, евреи, чтобы запутать следы, давно могли свернуть в сторону, он боялся и этого, хотя раньше твердо знал, что страх, холод, усталость, близость смерти позволяет им бежать только прямо.
В этом он был прав: ужас гнал евреев как можно дальше от Мшанников и не давал им свернуть. И все же прошло полмесяца погони, прежде чем христиане наконец увидели на своем пути первый труп перебравшегося через болото еврея. Потом неделя за неделей они находили по одному-два трупа и, складывая их с теми, что похоронили во Мшанниках, видели, сколько евреев осталось.
Когда христиане поняли, что Петр ведет их правильной дорогой, ему с ними стало легче и сам он успокоился, повеселел. И еще: после того, как они нашли первого мертвого еврея, в них проснулся охотничий инстинкт, и теперь он вел их, когда Петр уставал.
Привыкнув и приспособившись, они шли по стопам евреев, каждый день и даже каждый час думая, что вот-вот их настигнут — и тогда все, но очень долго довольствовались лишь тем, что считали трупы да несколько раз добили, кажется, трижды добили, отставших и ослабевших. Только однажды, в середине декабря, когда христиане два дня подряд не останавливались и день и ночь, они нагнали арьергард, убили двух крайних
Тот день был рубежом, и они навсегда запомнили, как выйдя из низкого, кривого, едва в рост человека березняка, увидели на следующей сопке черные точки медленно бредущих друг за другом евреев. Воздух был чист, и хотя до них было еще далеко, христиане хорошо различали, как эти точки меняются местами — те евреи, кто мог или чья была очередь, выходили вперед и шли по целине, а остальные, сберегая силы, наступали точно в их следы, и так, сколько бы они ни шли и где бы они ни шли, от них оставался единственный след, и гнавшиеся за ними, никогда не знали: один здесь прошел человек или целый народ.
Настигая евреев, уже как бы соединившись с ними — в одну меру передвигая ноги, ставя их след в след, — христиане, потому что снег был хорошо утоптан и им идти было намного легче, все время приближались к евреям, видели, как с каждым часом точки увеличиваются, растут, перестают быть точками, становятся людьми, и люди тоже растут, и уже ясно, что им не спастись. Никто из евреев не оборачивался и не смотрел назад, но, наверное, они все же почувствовали христиан и пошли немного скорее, а, может быть, христианам показалось, что евреи прибавили, — вряд ли у них на это были силы, — просто сами христиане устали и медленнее догоняли идущих впереди евреев. Все-таки, как я уже говорил, двух крайних евреев они настигли и убили, но на это ушло время, евреев надо было не только убить, но и оттащить в сторону, идя долго по натоптанной тропе, никто из христиан не хотел теперь обходить трупы и вязнуть в глубоком снегу. Мертвые евреи были неудобными и неожиданно тяжелыми, сдвинуть их с дороги никак не удавалось, и когда христиане наконец расчистили путь, евреи снова из людей сделались точками. И сколько в тот день они ни шли, эти точки уменьшались и бледнели, пока в сумерках не пропали вовсе.
Ночью начался буран, и к утру, когда ветер стал затихать, ни евреев, ни их следов нигде не было, и христианам опять пришлось идти по целине. После этого погоня, во всяком случае по внешности, перестает быть погоней, силы тех, кого преследуют и кто преследует, сравниваются, и расстояние между ними сохраняется, словно оно обговорено и обозначено. Напоминая этап, они неделя за неделей, месяц за месяцем, как и тогда, идут друг за другом: христиане за евреями — и не понятно, кто и куда их ведет. Христиане тоже теряют силы, тоже ложатся в снег и замерзают, и их отличие от евреев лишь в том, что считать умерших некому, — за христианами никого нет, они идут последними. Этих ослабевших, отставших и замерзших среди христиан все больше, сколько — сказать трудно, но вряд ли намного меньше, чем у евреев, а может быть, и не меньше. Когда силы и христиан и евреев кончаются, они и вправду, словно это этап, останавливаются, иногда совсем рядом, так что даже видят друг друга, день или два стоят, а потом идут снова. Чтобы христиане шли сами и не наступали в их следы, евреи стараются поддержать разрыв и поднимаются первые. Бег продолжается всю осень и зиму. В феврале умирает апостол Петр, и, кажется, к тому времени в живых уже нет ни одного из апостолов: почти старики, они погибли раньше.
В середине марта, перейдя очередную цепь болот, евреи увидели, что пришли обратно во Мшанники. Как всякого, кто в лесу или в тундре старается идти прямо, их вело по кругу. Ужас и долгая привычка бежать все дальше поддерживали евреев и давали им силы, начать же заново они не могут, да и зачем — идти им некуда. Они не входят в деревню, чтобы не видеть, где их убивали, а садятся на снег у крайнего дома и молятся. Через несколько часов здесь их находят христиане. Евреи в их полной власти, но христиане не убивают их. Старых апостолов нет в живых, и смерть евреев больше никому не нужна. Те из христиан, кто раньше до конца своих дней оставался бы захребетником, теперь получили в постановке главные роли, а многие места, особенно в первые годы, и занять было некому — христиан и евреев уцелело совсем мало. Недовольные и обделенные, которые осенью первые пошли за Петром, добились того, чего хотели, и теперь все опять строится так, как при Сертане.