Ревность

Чемберлен Диана

Дэвид повернулся и посмотрел на нее. При тусклом свете, просачивавшемся сквозь москитную сетку, она прочла сочувствие в его глазах. Он понимал, что она сейчас чувствует. Он слишком хорошо знал, что это значит – представлять того, кого любишь, в чужих объятиях.

Он накрыл ее руку своей.

– Мег – диабетик, – сказал он. – Она нуждается в нормальном питании, чтобы правильно рассчитать дозу инсулина. Фиги не спасают положения. Если сегодня не удастся наловить рыбы, у нас не останется выбора – придется воспользоваться ружьем.

33

Лезвие

мачете легко скользило между корой и древесиной, и он передвигал его взад и вперед, пока кора не отваливалась от ствола. Дэвиду нравилась эта работа, несмотря на жару и теперь уже непрестанный голод, несмотря на напряженность, возникшую между ним и Ивеном. Возможно, они так и проработают вместе целый день, не сказав друг другу ни слова. Неужели так и будет? Это было праздное любопытство, нужно же о чем-то думать, водя мачете вдоль ствола; на самом деле это его не беспокоило. Теперь очередь Ивена переживать, свою вахту Дэвид уже отстоял. Ему нравилось, что все прояснилось. Пускай Ивен меняет ситуацию, если сможет.

Дэвид закончил обработку бревна и удовлетворенно встал, рассматривая результат. Полая обвислая кора с одной стороны – и гладкая блестящая древесина с другой. Он принялся за следующий ствол, пока Ивен возился с тем же самым.

Когда Дэвид снова взялся за мачете, его руки дрожали. На завтрак ему достались две жалкие фиги; у них не хватило времени еще раз наведаться к ревунам. Их с Ивеном ждала работа в бальзовой роще, Мег и Робин снабжали игрунок насекомыми, а Шон занялась рыбной ловлей. Дэвид надеялся на то, что ей улыбнется удача. Он надеялся не только оттого, что был голоден. Знал, что значило для Шон решение использовать ружье. Ему не хотелось видеть, как обстоятельства принудят ее сдаться.

Сегодня утром она нашла черепаховые яйца. Шон встала рано, вырезала из куска дерева крючок для ловли рыбы и, пока остальные доедали фиги за завтраком, пошла к реке. Когда Шон удалялась от них, ее походка – так, по крайней мере, показалось Дэвиду – излучала оптимизм. Она собиралась срезать удилище и использовать жука в качестве наживки, но вернулась через несколько минут и, подойдя к Мег, вытянула руки. Четыре шероховатых яйца, каждое размером с шарик для игры в пинг-понг, лежали на ее ладонях. При виде их у Дэвида потекли слюнки.

– Это тебе, – сказала она Мег.

Дэвид пытался заглянуть в глаза Мег. Ему удалось убедить ее рассказать о своей болезни, и сегодня утром все узнали о диабете и о том, чем грозит ей голодание. Что должна была почувствовать Мег, когда спасительную пищу предложила ей жена человека, с которым она занималась любовью этой ночью?

– Не только мне, – ответила она Шон.

– Только, – произнесла Шон со знакомой материнской твердостью в голосе.

Мег вздохнула с видимым облегчением.

– Я так виновата, перед каждым из вас, – сказала она, беря яйца из рук Шон.

Шон.

Прошлой ночью он не хотел причинять ей боль. Он вбил себе в голову, что она тверда как скала и бесчувственна. Он вообще не думал о ней, когда был с Мег. Он не чувствовал себя женатым мужчиной и не испытывал чувства вины. Он ни о чем не думал. Точнее, приспосабливал мысли к желаниям, чтобы оправдать свои действия. При свете дня ему трудно было поверить, что он занимался любовью с другой женщиной, пока его жена лежала в нескольких сотнях ярдов от него, плача от разлуки с его детьми.

Да, он причинил ей боль. Независимо от того, насколько твердо она решила развестись с ним, она не была готова увидеть его с другой женщиной. Больше он не должен так поступать.

Дэвид закончил обработку второго бревна, обильно оросив его потом, стекавшим с его волос и лица. Он встал, потянулся за фляжкой, висевшей на ветке, – и внезапно почувствовал острую боль в плече.

– Проклятье! – Дэвид хлопнул себя по плечу, и какое-то насекомое, похожее на паука, соскользнуло с его руки и скрылось в кустах. Ивен вскочил на ноги и попытался догнать паука, но было слишком поздно.

– Как он выглядел? – спросил Ивен. Дэвид пожал плечами.

– Черный. Темно-коричневый. Я видел его мельком.

Ивен провел пальцем по укушенному месту. Оно уже распухло.

– Можешь особенно не беспокоиться. Но все же давай вернемся в лагерь.

– Я в порядке. – Дэвид сел на бревно и через несколько минут почувствовал, что с ним далеко не все в порядке. Он не мог сфокусировать зрение: бревно расплывалось, земля ходила перед ним волнами, поднимаясь и опускаясь. Он оглянулся, ища глазами Ивена, чтобы сказать, что с ним творится, но Ивен уже шел к нему.

– Ты можешь идти? – спросил он, поддерживая Дэвида за локоть.

Дэвид встал. Его знобило. Он стучал зубами от холода. Он стал крениться набок, и Ивен подхватил его. Горячая влажная кожа руки Ивена маячила перед его глазами, застила горизонт.

– Боже, Дэвид! – Голос Ивена гулко отдавался в его ушах. В нем звучал страх. Дэвид хотел улыбнуться, сказать Ивену, что с ним все в порядке, но его язык прилип к гортани, он не мог выдавить из себя ни слова. Ему все же удалось улыбнуться. Он провел кончиками пальцев по своим губам, чтобы убедиться в том, что они изогнулись.

– Ложись, – скомандовал Ивен.

Дэвид нахмурился. Он не отчетливо понимал, чего хочет от него Ивен, пристально вглядывался в голубые глаза Ивена, пытаясь вспомнить, что означает слово «ложись». Он приник к Ивену, как влюбленный, часто и горячо дыша. Затем Дэвид почувствовал, что медленно опускается на землю. Откуда-то издалека звучал голос Ивена, говорившего о доверии и дружбе.

Шон и Ивен тащили Дэвида к палатке. Он потерял сознание и не мог им помочь. Ивен сделал ему инъекцию адреналина, и дыхание Дэвида постепенно упорядочилось.