Риверстейн
Шрифт:
В трапезной царило взбудораженное возбуждение. В жизни приютских не так часто случается что-то интересное, и произошедшее с Рогнедой обсуждалось смачно, с придыханием и испуганными вскриками. Даже выступление Божены, запретившей это обсуждать и списавшей все на «переутомление от излишнего рвения на ниве учебы и благочестия» не возымело должного действия. Да и сама Божена, непривычно растерянная и вздрагивающая, еще больше распалила наши страхи и домыслы.
Я взяла у дневальщицы миску с грибной похлебкой и присела за дальним столом. Послушницы
За соседним столом расположились младшие девочки, лет по десять — двенадцать. Они сидели, как и я, обособленно и шептались, склонив головы. Я поневоле прислушалась.
— Надо сказать, — говорила курносая заплаканная девчушка, — надо сказать мистрис Божене.
— Глупая, нельзя никому говорить! — жарко возражала другая, испуганно озираясь, — ты же слышала, что сказала мистрис, этой выпускнице все почудилось! И если мы расскажем, нас назовут лгуньями! А ты помнишь, как наказывают врушек? Хочешь, чтобы нас опять посадили в подвал, к крысам?
— Ой, нет! — курносая захлюпала носом, перепугавшись. Но ведь нам не показалось, Рокси! Мы ведь с ней разговаривали! И даже два раза! Ничего нам не привиделось!
— Никто не поверит, сестричка! Никто нам не поверит, только хуже себе сделаем. Видела, какие наставницы лютые стали? Мистрис Бронегода на уроке чистописания без разбору по пальцам хлестала и на горох ставила, как с цепи сорвалась. А Загляда заставила все «наставление отрокам от святого старца Димитрова» к завтраму выучить, а там букв… за неделю бы управится! А кто не справится, того грозится в «зачарованную» часовню отправить, от вороньего помета ступени мыть, а все знают, что там неупокоенные духи шалят! Вон, видишь, выпускница за нами сидит, седая вся, это она в той часовне ночь просидела, в наказание за ослушание! хочешь такой же стать?
Я хмыкнула в кулак. Да уж, не знала, что мною детей пугают.
— Но мы же с ней разговаривали… — тоскливо проскулила курносая, — может, она еще к нам придет? Я по ней так скучаю, по нашей Лане…
— Говори тише! — одернула сестру Рокси и зашептала так тихо, что слов я уже разобрать не могла.
Я отнесла пустую миску дневальщице, напомнила отнести двойную порцию обеда в каморку травницы и кивнула в сторону сестричек.
— А кто эти девочки, что-то я их тут раньше не видела.
— Да как это, — удивилась дневальщица, — сестрички же это, каждый день тама сидят, как не видела — то? Раньше-то трое их было, так померла в том году третья-то, от гнили и померла. Веселушка такая была, Ланой кликали…то-то сестрички горевали, плакали!
— Ну, да, точно, — рассеяно улыбнулась я. — Девочки так быстро растут, меняются… Не узнала.
И отвернувшись от недоверчивого взгляда дневальшицы, я вышла из трапезной.
Разговор сестричек натолкнул меня на одну мысль и так как я все равно освобождена
В детстве нас тоже пугали страшилками про жуткого неупокоенного духа, обитающего в заброшенной часовне возле ельника. В этом месте каменная ограда разрушилась от непогоды пару лет назад, а восстановить ее так и не удосужились. За оградой стеной стояли колючие кусты можжевельника и дикого рышника, дальше начинался непроходимый ельник, за которым опасно расположились топляки и болота. С этой стороны подойти к Риверстейну можно было только по узкой тропинке и то, если знать где она находится.
Накинув кожух и платок, я отправилась прямиком к часовне. Ксеня не любила это место. Говорила, что здесь ей не уютно, а вот мне часовня нравилась. Особенно тем, что здесь было пусто и тихо, можно было спрятаться от любопытных глаз послушниц и недовольных- наставниц. Посидеть в тишине на истертых каменных ступенях, поворошить ногой ворох опавших листьев и сухих иголок, подумать.
Сидеть снаружи сегодня было слишком холодно и я зашла внутрь. За пустой ритуальной чашей стояла старая лавка и громоздилась куча тряпья и соломы, которую складывал сюда привратник, про запас. Я остановилась в дверях, пережидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулась к лавке.
Сквозь дыры в полуразрушенной крыше сочился тусклый свет, освещая истертый алтарь с углублением для свечи и затертую, уже почти не различимую фреску, изображавшую сценку из жизни святых старцев. Причудливая светотень сплела на полу замысловатый узор, как паук- паутину.
И тут куча тряпья зашевелилась.
Медленно, словно раздумывая потянулись вверх истлевшие тряпки, осыпаясь вниз трухой и гнилой соломой, старый пузатый тулуп, раскачиваясь в тусклом свете приподнялся и потянул ко мне пустые рукава…
— Ветряянааа…
Я взвизгнула, в одно мгновение стянула с ноги башмак и запустила в оживший призрак.
— А! — заорал призрак басом, — ты что с ума сошла, дурища??? Больно же!
И из кучи тряпья вылез Данила, озлоблено потирая правый глаз и косясь на меня левым.
— Уу… синяк будет! ты что творишь-то? Как я теперь мамке покажусь, с фингалом? Она же придирками замучает, решит, что я снова с деревенскими подрался!
Я уставилась на него растерянно, поджав озябшую без башмака ногу.
— А зачем ты тут прячешься?
— Так хмырь какой-то мимо ходил, копытами шуршал. Я и схоронился в соломе, чтобы он не засек, да за уши не отодрал.
— Это не хмырь, это наш привратник. И отдай башмак. Холодно.
Башмак Данила отдал, но смотреть исподлобья не перестал.
— Зачем ты вообще сюда пришел-то?
— То есть как зачем? Ты же сама меня сюда зазывала!
— Я? тебя зазывала? когда это???
— Ты что забыла? — подозрительно уставился на меня парень, — сама же говорила, что будешь меня ждать на вечерней заре в часовне, около ельника!