Риверстейн
Шрифт:
Я покачала головой. В его исполнение это звучала так, словно я его на тайное свидание приглашала!
— Ладно, не хмурься. Вот, приложи к глазу медяшку, чтобы синяк не налился. Пошли на лавку сядем, только говори тише, а то вдруг тот хмырь… хм… привратник будет мимо проходить. Еще подумает, что мы тут развратничаем.
Данила залился мучительным румянцем, причем разом загорелся от шеи до ушей, как уличный светоч. Я с любопытством воззрилась на это невиданное зрелище. Никогда не видела, чтобы парни так краснели. Как стыдливая девица перед сватами. Хотя, как я уже говорила у меня не велик опыт общения
— Нужно больно… развратничать с тобой! Размечталась! — буркнул он.
— И не собиралась, — чуть обиженно протянула я и отобрала свою медяшку. Вот пусть с фингалом и ходит, раз такой разборчивый.
— Я того… поговорить хотел.
— Ну говори, раз хотел. — буркнула я.
Парень помялся, не зная с чего начать. Я задумчиво обозревала стену. Потом вздохнула.
— Ладно, рассказывай. Давно ты Зов слышишь?
Парень вздрогнул, напрягся, потом поник плечами, скукожился как старик.
— Две недели, — выдохнул он, — уже целых две недели…
— А я почти три месяца. — сказала я.
Первый раз я услышала Зов в цветень, в самой середине лета.
В этом году оно выдалось на редкость жарким, душным. В наших суровых северных краях такого лета не помнили старожилы уже сотню лет. Воздух над полями стоял сухой, трескучий, грозящий вспыхнуть на сухих травах пожаром. С болот тянуло тленом и тяжелым гнилостным духом. Коровы лениво валялись в тени, не выходя на солнцепек пастбища, жалобно ревя от облепивших их слепней и мошек. В Вересковой Пустоши жители каждый день обливали дома водой из лесного ручья, опасаясь возгорания. К середине цветня ручей пересох. Даже вечнозеленые сосны пожелтели и поникли развесистыми лапами.
Каменный Риверстейн упрямо хранил прохладу почти весь цветень, жадно сражаясь за холодок, словно уставший рыцарь за девицу. Но к концу месяца сдался, и жаркая духота по-хозяйски вползла в его коридоры и залы.
Послушницы спали на полу. Соломенные тюфяки нещадно нагревались под горячими телами. Окна приходилось закрывать. В открытую створку тут же устремлялась гудящая туча комарья, которую приходилось выкуривать, зажигая еловые ветки и тогда в помещении становилось совершенно невыносимо.
Ксеня отвоевала нам место у окна, и мы растянулись на одеяле, пытаясь уснуть.
В ту ночь я впервые услышала Зов. Протяжный, надрывный, проникающий в душу и поселяющийся в ней натужным страхом. Он жгутов скручивает разум, заставляя подчиниться, не принимая отказа, порабощая. Зов становится владыкой мыслей, властелином чувств, хозяином и господином, которого нельзя ослушаться. Он не зовет, — приказывает.
Я очнулась в ужасе, хватая ртом воздух, как из трясины вынырнула. Посмотрела на разметавшуюся от жары Ксеню и покрылась ледяными мурашками.
В Северном Королевстве всегда были те, кто слышал Зов. Это наше проклятие за грехи предков, страшная расплата. Сопротивляться Зову невозможно, как ни старайся, однажды сломаешься и все равно уйдешь туда, куда он зовет. В страшные Черные Земли, где вершат кровавые мессы проклятые колдуны.
Души детей, ушедших по Зову подлежали отлучению от Ордена, потому что считались они пособниками чернокнижников и мракобесов. В священных писаниях говорилось, что надобно детей не «пущать», запирать в подвалах, прятать, а лучше всего сжечь, дабы
Поэтому, ежели и был в семье ребенок, ушедший по Зову, родичи это скрывали, предпочитали говорить, мол задрал дите медведь, или к дальним родственникам на учебу уехал. Хотя в это никто и не верил.
Про Зов говорить не принято, чтобы не накликать. Даже слово это лучше не называть, дабы не услышали чудовища Черных земель.
Вот я и не говорила. И Данила тоже.
Мы переглянулись, грустно и понимающе.
— Мамке сказал, что в знахари готовлюсь. Когда совсем невмочь станет и я уйду, пусть думает, что пошел в Старовер в ученики подаваться.
— Так ждать будет, — опечалилась я.
— Будет.
Мы помолчали.
— Как думаешь, это правда, что Зов ведет в Черные Земли, — шепотом спросил Данила, — и ждут нас там проклятые колдуны для страшных своих деяний?
— Я думаю, в мире все совсем не так, как мы привыкли думать. И не так как говорит Орден, — неуверенно высказала я кощунственную мысль, — кстати, я уже несколько дней Зов не слышала.
— И я! — обрадовался Данила. — Вчера даже выспался. Не спал пол ночи, боялся, и сам не заметил, как заснул. А проснулся, когда петухи петь начали. И ничего… не было Зова!
— Точно! Так что, может, пронесло? Мы же не знаем, как оно бывает. Кого-то, может, позовет- позовет, не дозовется и того… отстанет!
Данила даже порозовел от радости, посмотрел на меня сверкающими в полутьме глазами.
— Отстанет! — выдохнул он и, расхрабрившись, помахал кулаком невидимому Зову.
— Вот я ему…получит он у меня! Вернее, шиш он получит, а не меня!
Я прыснула от смеха. Данила тоже рассмеялся. Улыбка у него была хорошая, открытая, делающая его совсем мальчишкой.
— Расскажи, что ты знаешь о пропавших детях, — посерьезнела я. — мне кажется, это как-то связано с…тем самым. Хотя они уходят днем, но ведь тоже пропадают неведомо куда, так?
Радость парня, как рукой сняло.
— Не знаю я ничего, — глухо сказал он, — ничего… только вот…
— Что? Что только?
— Снятся они мне. Вижу, что сидят они в каком-то погребе сыром. Пол земляной, как нора какая-то… и страшно им… очень. Еще ходит там кто-то… жуткий, но его я увидеть не могу никак. Я вообще так странно там все вижу, словно чьими-то глазами, то одного ребенка, то другого. Поначалу, когда это началось, думал, мерещится, чудиться мне, а потом понял, что правда. Как о детях этих узнал. Специально в Загреб ездил, поспрашивал там у местных потихоньку, к харчевне покрутился. Мамке сказал, что по знахарству поехал разузнать. А сам- про ребятишек. Так там у местного старосты дочка пропала, десятилетка. Пошла к колодцу воды набрать и сгинула, как не было ее! Уж они ее всем Загребом искали, каждый уголок облазили, во все лазейки заглянули, нет девчонки! Я спрашиваю: а во что одета была? Они: то-то и то-то, в косе алая лента, платок с лебедями батя накануне подарил, шубка рысья… а я такую девчушку в своем сне накануне и видел. Только зареванную, грязную и в той яме. Но платок и шуба- все как сказано.