Риверстейн
Шрифт:
Темный ельник казался чернильным пятном с выступающими колючими ветками, монолитным и непроходимым. Мутный свет месяца цеплялся за его иголки и бессильно растворялся, не достигая земли. Над остатками разрушенной ограды кружил беззвучно ворон, подозрительно позыркивая на меня. Парочка его собратьев уселись на каменных столбах, склонив в мою сторону головы с горбатыми черными клювами. Я опустилась на потрескавшиеся, выщербленные ступени часовни и натянула на голову капюшон плаща.
Маленький сгорбленный безжизненный силуэт.
Стало так невыразимо тоскливо, что захотелось выть. Я подумала, что хоть закоченей я тут от холода, никто не бросится меня
Самое страшное, что даже воспоминаний нет. У Ксени хоть это осталось, теплая живая память о погибших родителях и бабушке, моменты, которыми можно согреваться в такие вот холодные ночи…
А у меня что? Только Риверстейн. До него- пустота. Не откуда брать силы, не откуда черпать радость, нечем утешаться.
Горечь стала невыносимой, сердце жгло невыплаканными слезами. И следом пришла злость. Злость на неведомых родителей, которые бросили меня, отказались. Кем были эти люди? Чем маленькая пятилетняя девочка так прогневала их, что ее оставили у каменного забора Риверстейна и ушли, не оглянувшись?
Злость на судьбу, сделавшую меня послушницей в приюте Ордена, а значит- бесправной и бессловесной. Мне не на что было надеется, после посвящения только годы нудной, тягомотной работы на благо Ордена, без семьи, без детей, без своей личной, отдельной жизни! Из утешения- только книги, да и те столь дороги, что нищей просветительнице вряд ли они будут по карману!
Традиционно просветителями Ордена становились сироты, которым некуда было деваться, добровольно такую участь мало кто выбирал.
Хотя, о чем я переживаю! Даже такой незавидной участи мне не светит! Пусть не сегодня, так завтра вернется Зов, и не будет у меня сил противится ему.
И пропавшие дети погибнут, так и не дождавшись подмоги, падут жертвой неизвестного и страшного убийцы, потому что я понятия не имею, как им можно помочь и где искать!
Все-таки я заскулила. Оторвала лицо от ладоней, запрокинула голову и заскулила. Ворон на ограде наклонил клюв, внимательно рассматривая меня.
— Пошел вон, — прошептала я. Черная птица продолжала меня рассматривать, чуть повернув продолговатую голову, словно прислушиваясь. Я разозлилась.
— Убирайся отсюда! — яростно выкрикнула я.
Ледяной порыв ветра белесой петлей, как плетью, смел птицу с ограды и крылом ударил о землю. Белая крошка метели неожиданно закружилась вокруг часовни, завыл ветер, закрутились льдистые бураны и снег глухим маревом повалил с неба.
Какое — то время я, открыв рот смотрела на столь внезапно разыгравшуюся непогоду, а потом побрела к слабо светящемуся в темноте Риверстейну. И его сомнительное тепло вовсе не казалось мне заманчивым.
Первый раз я сбежала в лес уже через одну луну после появления в Риверстейне. Огромное здание с кривыми гулкими коридорами и узкими окошками- бойницами пугало меня, поселяя в душе тревожную маяту и звериный страх. Каменные стены душили, не давали уснуть, смыкали страшные объятия. Они казались мне каменным мешком, в котором мелко копошились глупые, попавшиеся в ловушку люди…
Скользкие витые лестницы вызывали головокружение и я поскуливала от страха каждый раз, спускаясь по ним. Даже пыталась зажмуриваться, но спускаться по истертым каменным
Длинный и узкий коридор чудился мне нутром страшной птицы, сожравшей меня и пытавшийся переварить.
Риверстейн страшил меня, вызывал оторопь, но еще больше я боялась населяющих его людей. Я не знаю почему, но черные чепцы наставниц, коричневые балахоны воспитанниц, чадящее кадило Аристарха, непонятные заунывные звуки молитв, а главное- лица, острые, худые, запуганные или злые, вызывали во мне тошнотворную волну паники, от которой я не знала куда бежать.
Конечно, я была не первой «дичкой» попавшей в Риверстейн. Девочки, привозимые сюда, все остались сиротами, и кто меньше, кто больше поначалу дичились и пугались. Но даже на их фоне я казалась скаженной, помешанной, зверьком забивалась в углы и щели и глазела оттуда, подвывая от страха. Конечно, меня сторонились. Даже воспитанницы побаивались связываться с новенькой, которая ни с кем, кроме Ксени, не общалась, только зыркала странными своими глазищами из-под нечесаных белых косм. Моя внешность была слишком необычна для взгляда, а поведение слишком странным, что бы вызвать хотя бы сочувствие.
Поначалу воспитывать меня привычными методами наставницы опасались, не зная, кто я и переживая, не объявится ли за мной любящий родственник или родитель. И потому особо не трогали, давали есть, выделили тюфяк в общей спальне.
По ночам я плакала, кого-то звала, но наутро не помнила своих кошмаров, а воспитанницы смотрели косо и жаловались наставницам. Правда, потом Ксеня разбила нос самым активным ябедам, и те стали терпеть мои ночные подвывания молча.
Но когда луна на небе налилась полнотой, округлилась, все поняли, что никто за мной не придет. И за первую же мою «дикость», а именно- непонимание зачем нужно подставлять пальцы под хлесткий прут, если можно спрятать их за спиной и забиться в угол, откуда не достанут, отправили в подвал на перевоспитание.
Если в Риверстейне я чувствовала себя как в ловушке, то каков же был мой ужас оказаться в сырой яме, где не было окон, а только стылый утоптанный земляной пол, склизкие от влаги стены и запах крыс, загадивших подвал.
Да и сами крысы не преминули полюбопытничать, высунули подрагивающие носы с топорщащимися усами из своих узких лазов, повели длинными мордами, осматривая «гостью». Или обед?
Когда наставницы решили, что на первый раз достаточно, и тяжелая, оббитая чуть проржавевшим железом, но все еще крепкая дубовая дверь открылась, я вылетела в образовавшуюся щель похлеще той крысы, и как зверек прокусила до крови руку Гарпии, пытающейся меня удержать.
Даже не помню, как неслась по лестницы, как выскочила в коридор и дверь, очнулась уже возле каменной стены ограды. Но и она не удержала меня. Я учуяла пролом прежде чем увидела, пролезла в дыру и что есть мочи припустила между деревьев. Мшистые холодные валуны и разлапистые ели были мне милее высоких стен Риверстейна, который хищной птицей наблюдал мое бегство и, казалось, сейчас встряхнется, взмахнет черными крылами и кинется за беглянкой.
Но, конечно, Риверстейн остался стоять на своем месте, а я заползла хорьком под склонившиеся до земли колючие ветви, закопалась в осыпавшуюся желтую хвою и затихла. Сквозь тонкие иголки лениво сочился тусклый осенний свет, успокаивая меня, сосны тихо шептались, склонялись макушками, остро пахло смолой и меня отпускало. Словно камень-валун, придавивший грудь становился поменьше, истончался, ссыпался песком…