Рыбья плоть
Шрифт:
— Знаю, что ты хотел сказать! — Лист загнал патрон в патронник и протянул ружьё Пете. — На, стреляйся сам, иначе я тебя зарежу! — Лист уже достал большой нож и угрожающе держал его в руке.
Петя взял ружьё, испуганно приложил его к груди и стал давить на спусковой крючок. Ружьё не стреляло.
— С предохранителя сними!
Петя двинул фишечку предохранителя вперёд, и, уперев ружьё в грудь своими длинными руками, нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, Петя выронил ружьё из рук. Лист вышел на улицу, делая гримасу оттого, что комнатка наполнилась горьким дымом. Вова Фёдоров продолжал делать вид, что он крепко спит. Потом, когда прилетел следователь, он так и сказал, что он крепко спал после работы и ничего, абсолютно ничего
— Иди, забери своё ружьё, там Петя из твоего ружья застрелился!
Когда слесарь пришёл, Петя был ещё жив. Длина ствола не позволяла, как следует навести на сердце дуло, поэтому заряд пробил грудь выше сердца. Петя всё время при перевязке стонал и просил пить. Санитарный вертолёт пришёл быстро, но его до больницы уже не довезли. Лист сказал:
— Я зашёл за патронами, а он взял ружьё со словами, вроде как его патроны не подойдут. Ну, и решил прикинуть, что к чему. Стал ружьё разглядывать и бабахнул в себя!
Вова Фёдоров сказал:
— Я спал и ничего не слышал!
Следователь написал: «Самоубийство». На этом всё дело и закончилось. Маша спешно ретировалась вместе со следователем, побросав на поле боя все домашние причиндалы. Этот домашний скарб долго потом ходил по вагончикам и напоминал об этом случае.
Факт, что на буровой в это время не было бурового мастера, имел мощный резонанс. Фархада сняли с должности, даже не истребовав объяснительную записку. Он прибыл на буровую как бы вещи собирать, но за неимением замены продолжал нести трудовую вахту, чисто номинально. Из-за такой быстрой смены обстановки замену найти не удавалось. Был при буровой помощник мастера, некий Коля — человек абсолютно бездарный, поставленный помощником «по звонку», после окончания техникума. Причём, техникум он окончил в уже позднем возрасте, поступив в него уже после армии, но от возраста острота мышления не добавляется. Сейчас он был в отпуске где-то на юге, и докликаться его было невозможно. Фархад слепо уверовал, что его снятие с должности было не финалом череды событий, а досадной случайностью. В душе он полным виновником считал Листа, но при встрече с ним заискивающе пожимал руку, справлялся о здоровье. С остальными обитателями буровой он позиционировал себя как жертву и если кто попадался ему в тупике, когда быстро скрыться не удавалось, Фархад начинал нудную повесть своих мемуаров. Он рассказывал всем, как он феноменально бурил скважины, причём летопись начинал с очень дремучего года. Слушатель даже отстранялся и с недоверием оглядывал повествующего: «А жил ли он уже, в освещаемое рассказом время, этот сказитель?» Это недоумение не смущало Фархада, и он забирался в историю всё глубже, упоминая глубины скважин, которые и при современной технологии достигнуть весьма сложно. В процесс бурения он теперь совсем не вмешивался, бурильщики, стремясь как бы доказать, что роль бурмастера в прошлом была только вредна, стали бурить усерднее. Фархад только лишь с видом, что он делает одолжение, передавал сводки. Изредка, если бурильщики просили настойчиво, передавал заявку. От скуки он тосковал. Места на буровой такие, что ничего не украдёшь в хозяйство, домой. Много ли вывезешь в ручной клади на вертолёте?
Повариха Бабаяга, увидев поверженного начальника, совсем озверела. Порцию, как бы стремясь компенсировать усиленные порции, когда тот находился у власти, она нещадно урезала. Может, когда человек бездельничает, у него аппетит гипертрофирован? Но, несмотря на все допуски, Фархад ходил постоянно голодный. В обед он забрёл на кухню. Бабаяга, видя безвластие, совсем распоясалась. Бражку она пила постоянно и её состояние очумлённости было привычным. Сегодня она или самогон выгнала, или выменяла тушёнку на водку. Как бы то ни было, она была пьяная, как матрос с «Победоносца». Фархад встал в очередь и стал, как и все, наблюдать за манипуляциями пьяной женщины.
Только вчера завезли свежие продукты вертолётом и такой джокер: «Продуктов совсем
— Рубль!
Эта была средняя цена обеда в столовой. Некоторые пытались возмущаться:
— А где компот?!
Но голодные задние не давали критиковать действия Бабыяги, опасаясь, что повариха, которая бегала в подсобку, время от времени и хлебала там бражку, рухнет. Тогда возможность пообедать будет совсем утеряна, повариха была материально-ответственная, без неё банковать на кухне никто не решился бы. Все молчали. Жрать-то хотелось! Повариха, совсем охамевшая от безнаказанности и подпертая водами выпитой бражки, вдруг сказала:
— У-ух-х-х! Ссать хочу!
Она выдвинула из-под стеллажа ведро с кустарной надписью «компот» красно-коричневой половой краской по грязно-белой эмали. И, не имея трусов, накрыв подолом ведро, стала журчать, присев при этом! Волна возмущения прокатилась по очереди! Народ вовсю роптал:
— Ложкомойка совсем ох…ела! Пи…да старая!
— Посадить её ж…пой на печку и эту же парашу на голову надеть!
Один Фархад торжествовал: «Вот, меня убрали, и порядку не стало!» — думал он.
Повариха встала с ведра, перекинула языком окурок «Беломора» из одного угла рта в другой и понесла на всю очередь, но, зная правила боя, не кричала безадресное, а выбирала конкретную жертву и начинала на него выпускать заряды брани:
— А сам напился до белой горячки на семьдесят восьмой, санрейсом отправляли! Х…еглот ё…аный! — И уже обращаясь к следующему. — Что-о-о! У тебя жена ё…ётся, а ты и х…ем не шевелишь! — И к третьему: — У тебя дочка бл…дь, сын в ж…пу е…ётся и сам ты в ж…пу е…ёшься!
Так она расстреливала всех по очереди, и митингующие по одному замолкали. Через десять минут она управилась со всеми. Создавалось впечатление, что она и фарс с ведром устроила, чтобы возбудить молчавших мужиков, которые глядели на её кренделя без возмущения. Последнего из всех расстрелянных она атаковала молчавшего Фархада, случайно остановив на нём взгляд:
— А ты, х…й горбатый, пропил должность, а теперь п…здишь тут не по делу! С бабами-то легко воевать! Ты пойди начальство х…ями огрей, ё…аный ты монгол!
Ошарашенный, молчавший до этого, Фархад стал оправдываться:
— Да я не пи…дю, то есть, не пи…жу! — Путался он, я поесть пришёл только!
— Иди, я тебе кец колбаски подрежу, покруче! — пропела внезапно подобревшая Бабаяга. Наверное, последний ковш браги, наконец, удачно улёгся на её похмельную душу. Она отхватила ему толстую коляску от батона колбасы, брякнув:
— Рубль!
И дело пошло! Колбасу повариха больше не грела на конфорке. Она на глаз отрезала, в зависимости от степени симпатии к получателю, толще или тоньше. А может, у пьяной женщины, если её можно было назвать женщиной, рука гуляла, и глаз не мог точно разметить. Но со всех она брала по рублю. Фархад свой кружок колбасы съел в бурдомике со сладким чаем и был жизнью почти доволен. Тем более что лето катилось к концу, комары почти не жалили, а к мошке, если смотреть философски, можно привыкнуть. Мошка не жалит с лёта, как комар. Комар — он летит, вроде бы, с обнажённой шпагой и не успев сесть — втыкает жало. Мошкара же долго ползает по телу, как бы выбирая место для укуса получше. И она этим чем-то напоминает человека.