Сахар на дне
Шрифт:
— В обед, — отвечаю честно и снимаю обувь.
В квартире у Шевцова так, как я и ожидала увидеть. Ремонт под стать самому дому и его хозяину. Соединение в интерьере холодного цвета стали и красного бархата мягких поверхностей — штор, кресел, дивана, небольшого ворсистого ковра в центре гостиной зоны — создают приятное впечатление, но вместе с тем напоминают не терять бдительность. В квартире царит абсолютный порядок и чистота, но в то же время нельзя сказать, что помещение нежилое. На обувной полке стоит мужская обувь, на вешалке несколько курток и сложенный зонт, на столике в зоне гостиной
Хотя, что же я хотела увидеть? Журнал с голыми девицами? Возможно, но весьма сомнительно. Алексей и в школе хорошо учился, один из лучших сдал экзамены, так что ничего удивительного, если ему нравится серьёзная литература.
Звонкий сигнал микроволновки, оповестивший, что она выполнила свою работу, заставлет вздрогнуть и поторопиться в кухню. В этой части квартиры сталь и красный ещё дополняются чёрным. Я присаживаюсь за островок на высокий барный стул, пока Алексей извлекает из микроволновой печи блюдо с разогретой едой. Надо сказать, пахнет отлично, и мой желудок сжимается в предвкушении.
Шевцов ставит передо мной небольшое овальное блюдо и кладёт приборы.
— Ешь.
Только и всего, даже без комментариев, что не отравлено, как в прошлый раз.
— Тоже сам готовил? — я беру вилку и отделяю себе кусочек запеканки.
— Я всё готовлю себе сам.
Алексей садится напротив, налив себе стакан воды.
Рисово-мясная запеканка оказывается очень вкусной. Нежное мясо, сыр, зелень и рис — довольно простое сочетание, но в то же время очень нежное на вкус, которое мало кого оставит равнодушным. Шевцов и кухня — очень неожиданно.
— А сам почему не ешь? — отправляю в рот ещё одну порцию, чувствуя себя под прямым взглядом парня неловко.
— Недавно поел.
Да, точно, у него же была гостья. Наверное, состоялся романтический ужин. Думаю, из Лекса так себе романтик, ну а вдруг эта красивая блондинка смогла разбудить доселе спящие чувства в нём.
При воспоминании о девице, которую я встретила в подъезде, аппетит как-то резко пропал, хотя запеканка не стала от этого менее вкусной, конечно же.
— Поставлю чайник, — Алексей снова встал и отошёл к плите.
К своему стыду, я прилипаю глазами к его обнажённому телу. К по-богатырски широким плечам, к правильной линии позвоночника, с обеих сторон поддерживаемого выпуклыми буграми сильных мышц. К странной снежинке, выбитой на левой лопатке. К совсем коротким на затылке, но беспорядочно взлохмаченным на макушке тёмным волосам.
Как мужчина, Шевцов безупречен, и это бесспорно. И девушка, что только что упорхнула из его квартиры, это полностью на себе прочувствовала совсем недавно.
Алексей возвращается с двумя чашками дымящегося кофе и ставит их на стол. Снова садится на стул. Внимательно смотрит, лениво откинувшись на спинку.
И меня берёт злость. На свои глупые мысли, на непонятное покалывание на коже, где скользит его внимательный взгляд. На совсем уж глупое желание
— Ты бы оделся, — говорю резче, чем хотела. Не к чему проявлять своё раздражение, когда тебя пригласили вкусно поесть.
— Мне не холодно, — Шевцов пожимает плечами, не отрывая от меня глаз.
Издевается? Или действительно не видит в этом проблемы?
— Как знаешь.
Ну а что ещё я должна ответить. Опускаю глаза, внезапно заинтересовавшись абстрактным узором пенки на кофе. Так странно, что мне хочется уйти и остаться одновременно. Уйти, чтобы он перестал так внимательно рассматривать меня, чтобы перестать видеть тени чужих рук на его коже, чтобы, наконец, свободно начать дышать. Но вместе с тем мне очень странно, потому что сейчас общаемся почти нормально. Насколько это вообще возможно. Мне интересно, что в том жёлтом конверте, интересно, какая книга лежит на его столе, мне просто интересно, можем ли мы в принципе построить хоть какое-то подобие, если не дружбы, то дальне-родственных отношений.
— Кстати, — вдруг вспоминаю, что кроме документов от Виктора принесла ещё кое-что. — У меня для тебя есть ещё один конверт. Вот, держи.
Я выуживаю из сумочки ещё один небольшой конверт, на котором красивым почерком выведено «Моему А». Сдвинув брови, Шевцов берёт конверт и смотрит на надпись. Он проводит пальцем по петле на прописной букве «А», и я вижу, как белеют его сжатые губы и натягиваются желваки. Мощные голые эмоции, которые он так пытается скрыть.
— Откуда это у тебя? — спрашивает Шевцов осипшим голосом.
— Твоя мать передала за две недели до своей смерти. Врач сказал, это был последний раз, когда она была в себе.
— Что ты делала у моей матери?
Вопрос задан довольно грубо, и я теряюсь с ответом. Что я там делала? Пыталась найти в своей голове после всего, что случилось со мной по вине сводного брата, какой-нибудь мост к тому единственному, что делало его живым человеком, а не бездушным монстром. А ещё пыталась подавить собственное чувство вины, потому что знала, что моя мать приложила руку к поспешному отъезду Алексея. И сделала это ради меня.
— Ты уехал, и я подумала…
— Иногда ты слишком много думаешь.
Алексей резко встаёт со своего стула и отходит к окну, сжимая конверт с письмом в сильной ладони. Долго молча смотрит в окно, а я застываю сзади, так и продолжаю сидеть за столом, не решаясь напомнить о себе. Он справляется с эмоциями, связаными с одним из самых близких для него людей. Мать, которую он с восьми лет постоянно терял, и которая возвращалась лишь на пару часов в месяц, а потом снова его бросала. А потом ушла навсегда.
Вижу, как Шевцов тянется к виску, надавливает на него. Жест интуитивный, но мне говорит о многом. Головные боли после травмы так и не прошли. И это тревожный знак.
— Лёша, ты как себя чувствуешь? Почему молчал, что голова так и болит? — осторожно спрашиваю, подходя ближе.
— А почему ты молчала о письме несколько недель? — он резко разворачивается, и мы оказываемся слишком близко.
— Я просто…
— Наблюдала, не съехал ли я с катушек, и не добьёт ли меня письмо от матери, не так ли, доктор?