Сара
Шрифт:
Она знала, и я знал. Нам обоим было понятно, что это значит. Это было возмездие. Даже когда Честер и все остальные, включая Бадди, перетаскали уголь из подвала, все равно это место осталось проклятым. Пусть угол, в котором он лежал, и цементный пол был вытерт отбеливателем, что мама заставила сделать Честера, — даже это не могло устранить проклятия.
Теперь мама почти не заглядывала в подвал. Она расхаживала по комнате и курила, резкими движениями марионетки прикладывая сигарету к губам и торопливо разговаривала сама с собой. Честер стал давать ей специальные витамины, чтобы она успокоилась и пришла в чувство.
Они
И этот день пришел.
Я подпрыгнул, когда раздался взрыв снизу — под ногами — судя по всему, что-то произошло в подвале. Но что — это мы сообразили только потом. Не могу сказать, что это меня удивило или застало врасплох. Казалось, все ожидали, что это когда-нибудь неминуемо случится. Мамы не было в этот момент на кухне, которую отделяла от подвала только стена, а я как раз шел открыть ей банку пива — у нее слишком сильно тряслись руки, чтобы сделать это самостоятельно.
— Это «кристалл», — сказала она с нервным смехом. Я спросил, как пепельницы могут взрываться, но она будто не слышала меня или вообще не замечала моего присутствия.
Вообще-то я был рад такому исходу. Тому, что все наконец кончилось. Потом я заметил, что она наблюдает за мной сквозь тучи едкого дыма, не спуская с меня глаз и меряя шагами комнату. Я приглушил телевизор, однако она так ничего и не сказала, только наблюдала за мной, почти не мигая. Она давала мне мелкие поручения: например, принести бутылку вина из бара, когда она сидела на качелях, устроенных из подвешенной на цепях автомобильной покрьппки. Если я делал что-то не так, например, ронял бутылку с вином, которая разбивалась об пол, она не говорила ни слова, даже не шевельнувшись, и Честеру не рассказывала о том, что произошло. Подобрав зеленый бутылочный осколок, я водил им по животу, пока не заструилась кровь — я делал это просто в возмещение ущерба.
Когда она была в истерике, ее успокаивал Честер. Теперь она в него бросала туфли, называя «тупой сукой», потому что он изготовил так мало «кристалла». Он, как и я, не прикрывался, просто уходил в подвал. Впрочем, она не угрожала уйти от него. Никогда не говорила: «Иди к черту, все кончено». И все реже выезжала в город. Оставалась со мной наверху, расхаживая по комнатам или сидя на качелях, бормоча что-то невнятное, и, казалось, чего-то выжидая.
И я следом за ней переключился на особую диету, состоявшую из одних «Принглз» и имбирного эля «Кэнада Драй». Теперь, когда Бадди притаскивал мне под майкой гостинец, я только мотал головой, отказываясь от угощения, и вскоре он перестал приносить хлопья. Мы с мамой смотрели, как Честер с остальными поглощают чизбургеры, пытаясь спрятать набитые сумки от ее больших постоянно расширенных глаз.
— Яд, — шипела она.
Мы были всего в десяти футах от лестницы, ведущей в погреб, когда прогремел взрыв. Пол под нами подпрыгнул, грохнул и взревел, как река над водопадом. Затем последовала серия хлопков, напоминающих праздничный салют. Бадди выбежал первым, весь с головы до ног охваченный огнем, точно каскадер в опасном трюке. За ним еще кто-то из парней Честера, которого я даже не знал по имени, тоже полыхающий как факел, с воплем выскочил из дома.
Я увидел, как мама невольно улыбнулась, и сразу
Еще какой-то незнакомый мне человек катался в желтой грязи, взывая о помощи. Бадди не было видно. Мама направилась к машине, которая была когда-то нашей, а затем отошла Честеру. Он превратил разбитую «тойоту терсел», которую всучил маме торговец подержанной автотехникой, в навороченную японскую супертачку, на которой можно было «сделать» патрульную машину любого шерифа. И даже намалевал на ней рисунок — огненного демона — красный был его любимым цветом.
Она села и открыла мне дверцу. Не успел я залезть, как из подвала, спотыкаясь, вышел еще один человек. Я захлопнул дверь и заткнул кнопку блокиратора. Он ходил кругами, наверное, ничего уже не видя, весь охваченный пламенем. Мама завела машину. Прозвучал еще один взрыв — маленькие оранжевые язычки заплясали за окнами.
Горящий человек махал руками, словно отбиваясь от роя диких пчел. Мама дала задний ход, и человек вдруг обернулся и бросился к нам: лица его невозможно было узнать: обгоревшая кожа слетала с него точно осенняя листва. Лишь голубые глаза светились на обожженном почерневшем лице: они казались неестественно выпученными, потому что веки, должно быть, спеклись от ожога.
Он размахивал страшными розовато-обугленными руками, пустившись за нами вдогонку. Колеса забуксовали в жидкой грязи — и наконец автомобиль рванул вперед и едва не сшиб его.
Мы стали выезжать на шоссе, оставив его далеко позади. Обернувшись, я посмотрел на него, бегущего следом. Теперь это снова наша с мамой машина, как было всегда, как должно быть. Я еще несколько раз оглядывался на Честера, который оставил попытки догнать своего красного демона и просто стоял и выл посреди дороги.
Сперва я решил, что это мамин голос носится в воздухе где-то рядом.
— Наконец. Кажется, он стал приходить в чувство. — Открыв глаза, я подвигал зрачками в поисках ее, но от ярких ламп все расплывалось, и я видел только обведенный светом женский силуэт у изножия моей кровати. Я открыл рот, собираясь что-то сказать, но горло распухло и нещадно саднило.
— Лежи спокойно, все в порядке, — сказала женщина голосом, похожим на мамин, и в то же время каким-то другим. — Ты отравился. Сначала закачал в себя столько яду, а теперь думаешь так быстро вскочить с кровати? Так не бывает. Ай-яй-яй, — укоризненно пропела она и зацокала языком.
Еще одна женщина склонилась надо мной, сообщив таким же успокаивающим голосом:
— Ты в больнице. У тебя в вене иголка от «системы» и кислородная трубка в носу, чтобы ты мог дышать. Так что лежи спокойно. — Рука опустилась на мой лоб. — Все в порядке, малыш?
Я кивнул, голова закоченела и надсадно ныла. Я не мог даже пошевелить ею.
— Здесь твоя бабушка, — сообщила женщина, погладив меня.
— А мама? — прохрипел я шепотом.
— Она тоже лежит в больнице. Выпишут не раньше чем через полгода.
Я напряг шею, пытаясь разглядеть бабушку, которая поворачивалась к нянечке, собираясь что-то сказать. Та сняла руку с моего лба и обернулась к ней.
— Через полгода он здесь окочурится, и она окончательно свихнется.