Щелчок
Шрифт:
А Валентина Павловна между тем строгим голосом продолжала:
— Сегодня еще отдохни у пас, подкрепись, поешь хорошенько, выспись ночью, а завтра с Богом ступай. Ничего с тобой, видно, не поделать. Как волка ни корми, а он все в лес смотрит.
Затем, помолчав с минуту, она добавила:
— Одежду, которую тебе дали, ты оставишь себе, и денег на дорогу я тебе тоже дам… Бог с тобой! Ступай! — произнесла она с легким вздохом. — Видно, ничто на тебя не подействует. Ступай, маленький преступник, ступай с моих глаз.
— И опять-таки не преступник,
— Вороватости нет, а ворует сколько угодно, — шепнул Ивась толпившимся тут же детям.
— Пусть идет на кухню. Ему дадут поесть, и пусть шапку и пальто из старых вещей ему достанут, няне скажите, — роняла усталым от волнения голосом Валентина Павловна.
— Слышишь ты, Щелчок: тебя с головы до ног облагодетельствовали, — шутливо похлопав его по плечу, произнес Мик-Мик, — не скажешь ли ты, куда девал коня?
— Да! Да! Скажи, где моя лошадь? — неожиданно выскочив вперед, произнес Счастливчик, нерешительно заглядывая в хмурое лицо цыганенка.
— Милый мальчик, скажи! — прозвучал подле него нежный-нежный голос, и чья-то маленькая ручка погладила его по голове.
«Что это? Кто сказал это?» Никак покойная мать либо Галька, часто гладившая его кудлатую голову своей маленькой ручкой? — подумал Орля и вскинул глаза на говорившую.
Перед ним было бледное личико и печальные, кроткие глаза Ляли. Они смотрели так ласково на Орлю. Ласково и грустно.
Что-то кольнуло в сердце маленького дикаря. Теплая волна затопила на мгновение душу. Хотелось броситься к этой бледной высокой девочке и пожаловаться ей на Яшку, на дядю Иванку, так жестоко поступающего с Галькой, на всех и на вся.
Но это продолжалось лишь одну минуту. В следующую же Орля сделался прежним Орлей, чуждым раскаяния и добрых побуждений сердца.
Он грубо мотнул головою, так что худенькая ручка Ляли соскользнула с его головы, и угрюмо буркнул себе под нос:
— Отвяжитесь! Чего пристали! Почем я знаю, где конь! А коли и знаю, то не скажу, вот вам и весь сказ.
Глава XIII
Снова ночь. Теплая, душистая, какие бывают ночи в июне. Легкий, чуть заметный, ветерок колышет верхушки лип и берез в большом господском саду.
Все тихо кругом. Уснула усадьба. Даже ночной сторож вздремнул ненароком под забором. Молчит его трещотка. Молчат и цепные собаки, уставшие за день лаять и рваться с цепей.
Один Орля не спит. Он лежит с широко раскрытыми глазами в той самой комнате, где долгие две недели лежал, прикованный к постели. Лежит и смотрит в окно.
Его сердце ликует. Пройдет ночь, взойдет солнце, так думает Орля, и он уйдет отсюда догонять табор, своих.
Не нищим уйдет, а нарядным, в сапогах, алой
Орля даже привстал с постели от радостного волнения.
Только бы уж скорее, скорее минула эта ночь!
Выплыло перед ним на мгновение бледное личико с кроткими, грустными глазами, вспомнилась ему хромая девочка, ухаживавшая за ним, как мать, во время болезни. Опять теплая волна прилила к сердцу и отхлынула снова…
Орля зажмурил глаза, натянул одеяло на голову и, свернувшись комочком на мягкой постели, приготовился спать, как неожиданно снова вскочил и, устремив глаза в окно, стал чутко прислушиваться.
До его ушей донесся легкий, чуть слышный, стон, доходивший из сада.
С минуту мальчик сидел, недоумевающе хлопая глазами.
«Что за диво! Кому бы стонать в эту пору в саду? — вихрем пронеслась в его голове тревожная мысль. — Пустое! Послышалось, стало быть, либо деревья от ветра скрипят», — успокоил он себя и снова с наслаждением прикорнул на подушку головою.
Новый стон, еще более продолжительный и громкий, прорезал ночную тишину.
Теперь уже не могло быть никаких сомнений. Кто-то стонал в саду, и совсем близко, чуть ли не под окнами, дома.
В одну минуту Орля уже стоял посреди комнаты, неспешно натягивая на себя платье.
Он уже был у окна, когда таинственное неведомое существо снова простонало, но на этот раз очень слабо, чуть слышно.
— Помирает никак кто-то… Пособить бы надо, — проговорил сам себе мальчик и, быстро распахнув окно, высунулся из него.
Его зоркие глаза пронзительным взглядом окинули чащу сада.
В полутьме сгустившихся сумерек что-то белело под одним из кустов.
— Собака либо человек. Живая тварь. Все едино пособлю, чем могу, — решил мальчик и, упершись руками в подоконник, одним взмахом тела перенес через него ноги и очутился в саду.
Быстро перебирая босыми ногами, Орля пустился бегом к ясно теперь намечавшемуся таинственному предмету.
— О-о-о! — пронеслось в эту минуту новым стоном и замерло в чаще сада.
Что-то слабо зашевелилось под кустом.
В несколько секунд Орля был подле.
Перед ним ничком лежала девочка, босая, полуодетая, в длинной холщовой рубашонке. Уткнувшись лицом в землю и разбросав худенькие ручонки, она испускала глухие, протяжные стоны.
— Никак помирает девчонка! — испуганно шепнул Орля и быстро опустился перед ребенком на колени. Его руки приподняли голову девочки. Он заглянул ей в лицо, и громкий отчаянный вопль вырвался из его груди, оглашая сад, дом, всю усадьбу.