Сделайте погромче
Шрифт:
– Это филологически, а практически в жизни часто приходится. О чем мы говорили?
– Мне понять не удалось.
– О зятьях, программисте непутевом, но ведь тоже вдуматься… – Мысли Эммы Леонидовны путались, выхватывались из разновременных рассуждений. Ей казалось простым и логичным все, что она говорит. – Материнская участь заключается в жертвенности!
– Ты про то, что я своим будущим должна пожертвовать ради зародышей, которые во мне поселились?
– Совершенно не про то! Мы не о тебе говорили.
– Разве?
– Нет, по большому счету,
– В том смысле, что ради меня ты пожертвовала другими детьми?
– Какая глупость! Кто это сказал?
– Кажется, ты.
– Нина! Не приписывай мне того, чего я не говорила и не думала!
– А что ты думала?
– Сейчас вспомню… жертвенность… Вот! Мое отношение к твоему верхолазу не должно превалировать над твоими чувствами к нему!
«У мамы в голове неразбериха, – подумала Нина. – Ее обидит, если скажу, что в последнюю очередь брала во внимание ее отношение к Сергею».
Эмма Леонидовна, которая чувствовала, что мыслит здраво, а выражается коряво, поставила точки над «и».
– Настоятельно советую, обязательно рекомендую: поговори с Сергеем! Получи его ответ. Удостоверься в правильности решения.
– Мама, у него маленькие дети.
– Все равно!
– Хорошо!
Нина согласилась, но только чтобы закончить разговор. Следовать маминым советам не собиралась. От мысли, что придется объясняться с Сергеем, становилось тошно. Увидеть его корчи, бегающие глаза загнанного в угол осеменителя глупых девиц? Спасибо, не надо! Мы как-нибудь сами.
Эмма Леонидовна донесла, что хотела. Но ее мысли, облеченные в слова, не выглядели убедительно. Между тем, что мы думаем, и тем, как это проговариваем, лежит огромная дистанция. Поэтому Эмма Леонидовна попробовала уточнить:
– Ниночка! Пойми мою идею! Твои зародыши – только наполовину твои. Твоя ответственность – не абсолютная. Если ты хоть чуточку уважаешь Сергея, должна ему признаться.
– Ведь я согласилась, можешь не повторяться. Спасибо, мамочка, ты мне очень помогла. Отдохну, ладно? Глаза слипаются.
Мамины советы, как советы любого человека другому человеку, который выработал собственную позицию, были бесполезны. Но показывать неприятие чужих благих пожеланий – значит затягивать разговор, выслушивать пустые аргументы и доводы. Лучше притворно согласно покивать, слабо улыбнуться, сослаться на усталость, лицом уткнуться в подушку, обнять плюшевого мишку и сделать вид, что хочешь подремать.
– Выключу свет, отдохни, – выходя из комнаты, сказала Эмма Леонидовна. – А потом поужинаем. Приготовлю твои любимые куриные котлетки. И кусочек именинного торта я припрятала, думала, Ниночка с Ваней придут. Мы с тобой вдвоем попируем. Все-таки день рождения. Как папа счастлив был бы увидеть тебя в двадцать шесть лет, красавицу, преподавателя университета и…
«И беременную», – мысленно договорила Нина вслед маминому бормотанию.
Как рассудил бы папа эту ситуацию, совершенно непредставляемо. Он остался в памяти замечательным папой при маленькой доченьке. Хотя
И в чем-то мама безусловно права. Например, в рассуждениях о женской готовности верить желаемому хорошему.
Еще месяц назад. Проснулась утром в объятиях Сергея. За окном веселый шум. Казалось – шаловливый ветерок играет с осенними листочками на деревьях. Хочет их оторвать, но листочки сопротивляются. Открыла глаза: хмурое небо, сыплет мелкий нудный дождь. Ошибка слуха. И другая ошибка, почти роковая: думала, что проснулась на плече лучшего из мужчин. А плечо принадлежало многоопытному бабнику.
Любовь нельзя моментально уничтожить, загасить, растоптать и забыть. Как нельзя выключить дневной свет, погасить солнце. Ты можешь задернуть шторы, накрыть голову одеялом, зажмурить глаза. Но стоит открыть глаза, сбросить одеяло – в комнате полумрак, а за окном яркое солнце. Единственный выход – дождаться вечера, ночи. Единственное лекарство от любви – время.
Нина приказывала себе не думать о Сергее, не вспоминать, как хорошо было с ним, не посылать ему проклятия, не обвинять, не клеймить – постараться вычеркнуть, вырезать, выбросить. Не получалось. Он поселился в ее сознании, которое отказывалось признать, что такой удивительный человек может быть обманщиком и негодяем. Сознание, чуть ослабь запрет на воспоминания, растерянно хныкало: как же так? разве Сереженька не восхитителен? а если прекрасен, то не может быть подлым!
Их отношения Нина оборвала в телефонном разговоре.
– Нинон, здравствуй! Не могу тебе дозвониться на сотовый, и эсэмэски не проходят.
– Все правильно. Я поставила запрет на твой номер.
– Что? Не понял! Почему?
Он еще спрашивает! Хочет удостовериться, что Нина открыла правду. Услышать, что она знает про жену и детей. В ответ (как удобно по телефону!) заявить что-нибудь вроде: извините, девушка, не думал, что вы такая щепетильная, чао-гуд бай! Этого удовольствия – пожать плечами, развести руки в стороны, мол, сама виновата – я тебе не доставлю!
– Нина? Почему ты молчишь? Что случилось?
– Первое! – сжав зубы, проговорила Нина. – Забудь мой телефон и не звони. Второе. Навсегда забудь мой телефон и никогда не звони! Третье…
– Подожди! Объясни! Что произошло?
– Третье! Никогда! Слышишь? Никогда не попадайся мне на глаза!
– Нинон! Нина? Ты с кем-то… у тебя кто-то появился?
– Совершенно верно. Даже сразу два.
«Благодаря тебе!» – чуть не вырвалось у Нины.
Она почти физически ощущала, что на том конце повисло молчание и растерянность – вязкие, тугие, смолянистые. Все-таки Сергей ее любил. Пусть не на полную мощь, но какой-то частью своей подлой душонки. Так притворяться, как у них было, не смог бы никакой артист.