Серая радуга
Шрифт:
— А почему? — поставил вопрос ребром Кристо. Хочешь сбить собеседника с толку — переведи вопрос в бок. Этому его еще Дара учила. Экстер, озадаченно глядя на него, погрузился в профессиональные размышления.
— Трудно сказать. Летописцы склоняются к предательству и к тому, что Холдону предрекали гибель от меча Ястанира, так что он постарался, чтобы в нужный час у противника не было оружия. Черной магией объясняют и то, что король не почувствовал разницы в весе ножен…
— А-а, это я слышал. Ему ведь должно было не хватать тяжести клинка на поясе, да?
— Да, этот вопрос занимает историков
Было довольно любопытно вот так запросто побеседовать об Альтау. Не чета лекциям директора, на которых, если даже кто-то приходил и заставал преподавателя — все обязательно засыпали. Кроме Дары, конечно.
— Так потом, сталбыть, Витязь попросил своего пажа передать ему клинок, а паж сдрейфил, клинок заныкал и умотал на холдоновскую сторону?
Ему как наяву увиделся в кустах грозящий кулак Дары. Даже, кажись, голос ее послышался: «Еще раз выразишься — по башке!» Экстер не заметил. Его больше интересовала живописная форма плывущих по небу облаков.
— Юный Тамариск не подал своего меча и бросился бежать, это верно, — согласился он. — И то, что он потом сражался в войсках Холдона и пал — написано во многих летописях, в том числе в семи из шестнадцати Хроник.
«А в остальных что?» — чуть не ляпнул Кристо, но тут же спохватился, что должен сам это знать, и вопрос переделал:
— А… э-э… есть, кто думает иначе?
— Есть те, кто думает, что это было предательство невольное, совершенное в миг минутной слабости и проистекающее только из страха — и таких немало. Они считают, что Тамариск попросту сбежал с поля битвы и потом долгое время скрывался, пока не покончил с собой, не в силах вынести своего позора. Были очевидцы, утверждавшие, что видели его бившимся на стороне Ястанира в тот день… но никто не мог ответить, куда он делся потом. Многие полагают, что он пал смертью воина и искупил свое невольное предательство. А есть малая часть тех, кто помнит о том, что тело восьмого пажа не было найдено, и считает, что он, как и Витязь, сгинул куда-то бесследно…
Вот теперь Кристо и правда вытянул шею от интереса. Такого они не слышали даже от Бестии, которая на своих практиках заставляла вслух пересказывать разные Хроники. Больше пересказал — целее ушел. Интереснее всего было слушать искренние издевательства Дары над текстом: «Жили-были семь королей. И еще один, но, как выяснилось, далеко не дурак. И напало на их королевства чудище-Холдонище…»
— Так, то есть, кто-то думает, что этот восьмой паж еще живой?
Экстер, не отрываясь от созерцания облаков, пожал плечами.
— И не ищут его, чтобы башку открутить, за обиженного-то Ястанира? Вроде как после самого Холдона самый что ни на есть гад — это тот самый восьмой паж.
Самое страшное, чем можно было попрекнуть в Целестии, — предательство на поле боя. Особенно когда предавали друга или — Светлоликие упасите — господина. Тамариск подложил нечта в койку не просто какому-то господину, а самому Солнечному Витязю, так что его имя кое-где в поговорки пошло — это Кристо сообразил только что. Вот, значит, откуда идет выражение «друг тамарисковый», а он-то его раз сто использовал и знал только, что это обозначает «друг до первой опасности». Имя восьмого пажа он вообще услышал в первый раз сегодня и от Экстера: его не принято было
— А по-моему, о нем должны слагать песни и писать книги, — отозвался Мечтатель, зря теперь куда-то не в небо, а просто вдаль. — Наверное, если бы он вдруг протянул меч хозяину — Витязя могло бы не быть.
— А почему Ястаниру так нужно было остаться совсем уж без оружия?
— Наверное, чтобы надежда могла оставаться только на чудо.
Кристо пропустил момент, когда Экстер в очередной раз погрузился в сочинительство, а когда понял — было поздно: с губ директора слетали распевные строчки:
На что нам надеяться этой весною?
На то, что любовь поднимает из пепла,
Что старые раны, как прежде, не ноют,
И солнце надежды пока не ослепло?
А может быть, нам уповать остается
На древние души за ликами юных?
Иль новая поросль сквозь землю пробьется
Иль песня иная ударит по струнам?
В далекое «да» приоткроются двери,
И память судьба приукроет снегами,
И нам остается смириться и верить
В знаменья цветов, что у нас под ногами.
Уже после третьей строчки Кристо развернулся и безмолвно задал стрекача в кусты. Ну, не мог он терпеть таких странностей, хоть ты что хочешь делай. Становилось как-то… перед радугой неудобно, что ли. Ф-фух! Остановился, смахнул бусинки пота со лба и направился к артефакторию тайными переходами. Директор читал позади что-то еще, но скоро его стало не слышно. Все-таки он клинический, этого уже не отменишь. Хоть и не дурак, конечно. В самый раз для Дары пара бы…
Пробираться через кусты было трудно: старые тайники позарастали. Кристо не искал легких путей и продирался вперед, сопя, время от времени ругаясь, но не жалуясь. Надвигался Хмурый Час, и в это время в сад частенько выносило погулять Лорелею. Если не выносило ее — можно было нарваться на потерянного после боя Гиацинта. Тот не решался подойти к своей даме сердца, зато решался ко всем остальным — пообщаться. А за ним по пятам следовал неотлучный дракобиль и тоже лез общаться. В общем, Кристо бы затруднился сказать, какая компания была хуже: Лорелея или эта парочка.
Голова была полнёхонька, мысли прямо-таки плескались через край: Мелита, меч, Холдон, потом этот Тамариск… Лорелею Кристо переждал, затихнув в жасминовой аллее, а потом покрался дальше, только теперь в голову кралось горестное: и сама Лорелея, и Бестия, чтоб ей несыть в постель, а нечта под подушку… новички эти, тоже…
Размышления опасны — это Кристо знал всегда. Сейчас вот они сперва вывели его не туда, а потом еще столкнули с шайкой практикантов-отморозков.
Можно сказать — это была почти что его шайка. Только вот у них не срослось.